Походная сковорода своими руками

Походная сковорода своими руками

Походная сковорода своими руками

Походная сковорода своими руками

Походная сковорода своими руками

Жители Острогорска до сих пор рассказывают об одной истории, которая наделала в свое время много шума. Я имею в виду, конечно, «золотой поход» Васи Молокоедова. Еще по горячим следам я пытался написать о нем повесть. Но пылкая фантазия острогорских ребят уже наплела вокруг этого похода таких узоров, что невозможно было отличить правду от вымысла. И вот тогда-то у меня дома неожиданно появился сам герой повести Вася Молокоедов. Он принес мне почитать три довольно объемистые тетради. Записки подкупили меня своей непосредственностью и занимательной историей, в которую неожиданно попали ребята. Я подумал, что неплохо бы их опубликовать, но Васи уже не было в городе, а без его согласия я не решился на это.

Только в нынешнем году я узнал адрес Молокоедова. Он окончил горный институт, куда поступил по совету академика Туликова, и работает сейчас в Краснодарском крае. Я списался с Молокоедовым, и он ответил мне телеграммой: «Против публикации не возражаю. Можете сохранить даже наши подлинные имена. Пусть все знают, какими несмышленышами мы были в детстве».

В записках В. Молокоедова я почти ничего не изменил, только разбил их на главы и дал к ним заголовки чисто в его вкусе. Поэтому и остались в книге некоторые вещи, которые могут показаться непонятными нашим ребятам. НКВД, то есть Народный комиссариат внутренних дел, вел в то время борьбу с внутренними врагами Советского государства, разными шпионами, вредителями и прочей нечистью. А деньги во время войны значили в двадцать раз меньше, чем нынешние деньги. С вопросами, если они возникнут у читателя, прошу адресоваться непосредственно к Васе. Его адрес: станция Лоо, Северо-Кавказская ж. д., Азовская, 16.

В. Клепов. 1958 г.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ДУША ПРОСИТ РОМАНТИКИ. ЭВРИКА! КЛЯТВА ФЕДОРА БОЛЬШОЕ УХО

Началось все просто: нам надоела бесполезная тыловая жизнь.

Ну, что в самом деле? На фронтах идут бои, а мы сидим и задачки про бассейны решаем. «Сколько из одного бассейна вылилось да сколько в другой влилось» – вот и переливаем из пустого в порожнее. Разве это жизнь?

Когда в городе ввели затемнение, мы даже обрадовались: теперь, думаем, и мы будем, как ленинградцы, на крышах дежурить и фашистские зажигалки гасить. А затемнение взяли и отменили.

Мы с Димкой Кожедубовым хотели пионерский истребительный батальон организовать – уже и запись добровольцев провели, и командиров назначили, – а пионервожатая не разрешила. Сидите, говорит, и учитесь: ваше дело такое.

А тут еще директор школы Николай Петрович собрал всех двоечников и опять начал распинаться насчет долга. Часа полтора мучил. Вы, говорит, должны осознать ответственность потому, что идет война, Красная Армия сражается с врагом, и вы, двоечники, должны помочь ей хорошими отметками.

А по-моему, все это – ерунда! Что ей, Красной Армии, легче станет оттого, что я или Димка, или Левка получим пятерки?

Нет уж, если помогать Красной Армии, так помогать по-настоящему!

Мы – Димка, Левка и я – как вышли из учительской, так сразу и решили: хватит отметочками помогать, надо идти в военкомат и проситься добровольцами на фронт. Все сражаются, а мы что – хуже других?

Пошли в тот же день к военкому, объясняем: так и так, товарищ майор, просим отправить на фронт в действующую армию… Он над нами смеяться стал: нос, говорит, не дорос.

А я ему:

– Напрасно смеетесь, товарищ майор! Вы знаете, что капитан Сорвиголова один против батальона врагов сражался и всех уложил на месте? А ему было тоже четырнадцать лет.

Майор посмотрел на меня и спрашивает:

– Какой такой Сорвиголова? Может быть, Пробейголова? Пробейголова у нас, действительно, был. Так он, опять же, не капитан, а младший лейтенант… А Сорвиголову не знаю…

– Ну понятно, – говорю. – Вы же, наверно, даже про Луи Буссенара не слышали. А я все книжки его перечитал.

Майор топнул ногой:

– Марш отсюда, сорвиголова! Марш в школу, пока я родителям не сообщил о вашей несознательности1Это мы-то несознательные… А он – сознательный? И вот таких майоров держат на ответственных должностях!.

Мы вышли из военкомата и стали думать, как быть.

– Сядем в воинский эшелон и уедем, – сказал Димка. – Что он нам, указ, что ли, этот майор?

А Левка говорит:

– Все равно поймают.

– Кто?

– Да вот такой же майор и поймает. Да еще несознательными обзовет, да еще и ногой топнет, а то и по шеям надает.

– Не надает! – не отступает от своего Димка. – Теперь за это строго!

– Что ты мне говоришь – строго! – начал шуметь Левка и даже глаза выпучил. Он хоть и маленький ростом, а когда спорит, обязательно шумит и глаза выпучивает. – Мишка Петушков ездил на фронт? Ездил. Почти до передовой доехал. А там его, милачкá, – цоп! Из-под лавочки вытащили и сдали коменданту. Такой же, наверно, майор, вытащил и отправил Мишку обратно. А дома мать сначала ему штаны спустила да еще дядя пришел… А вы знаете, какой у него дядя? Мишка теперь на одни пятерки учится. По рисованию и то пятерка. Вот как нынче на фронт-то ездить!

Спорили-спорили Димка с Левкой – ни до чего не договорились. Они всегда так: сойдутся и спорят. Димка – свое, Левка – свое: ни за что друг другу не уступят!

– Ну что ж, – говорю, – давайте будем хоть металл собирать. Все-таки это помощь, а не четверки да пятерки.

На следующий день в школу мы не пошли, а стали искать железный лом и носить его к Димке во двор. Потом опять не пошли, и еще раз не пошли. Железа столько натаскали, что у Кожедубовых даже калитка перестала открываться, и в нее надо было пролезать боком.

– Мы, пожалуй, уже на целый танк набрали, – сказал Димка.

– Лучше на самолет, – предложил Левка.

– Эх ты! Из чего самолеты делаются – не знаешь! Они же из алюминия делаются.

– Тогда давайте алюминий собирать. У нас дома есть две алюминиевые ложки, да у соседки на кухне кастрюля стоит.

– А у нас, – говорит Димка, – тоже ложки есть, да еще миска, да другая миска, поменьше.

– А у нас кружка есть и тоже миска.

Собрали мы все это – совсем немного получилось, даже на одно крыло и то мало.

Тут матери наши хватились, а посуды нет. И – начали нас пробирать, пока мы не принесли. их добро, все эти ложки и миски, обратно.

Это что, сознательность?

Мы этого алюминия все равно на целую эскадрилью натаскали бы, да пришла еще и вожатая, отчитала маму за то, что я уроки пропускаю, двойки имею.

– Вы понимаете, – говорит, – какая это четверть? Самая решающая! Экзамены на носу, а у вашего сына (это у меня. – В. М.2В. М. – это значит Василий Молокоедов, то есть я, или, как говорят писатели, автор этих строк. Так что вы не удивляйтесь, если и дальше вам будет встречаться «В. М.» (это я примечания делаю. Чтобы на другого не подумали, вот и ставлю: В. М.).) только по русскому языку пятерка да по арифметике и географии тройки, а то все сплошные двойки.

Видали? Сплошные двойки! А у меня только по ботанике да по истории двойки! Еще, правда, по немецкому… Я хотел вмешаться в разговор, а мама как цыкнет на меня! Нашей Аннушке только того, видно, и надо было. Она как пошла говорить, как пошла… Забыла, видно, что сама же решающей назвала третью четверть. А теперь у нее уже четвертая решающей стала. Так сразу бы и говорила! Мы бы тогда знали, что в третьей уроки пропускать можно, а в четвертой надо нажать. Сама же наговорила, и сама же во всем обвинила нас!

Мама взяла с меня честное пионерское, что я завтра же начну учиться. Мне не хотелось слова давать, потому что все равно уже теперь двоек не исправишь. Но она пригрозила написать обо всем на фронт папе, и пришлось слово дать.

Утром мама ушла на работу, а я стал собираться в школу, но тут заявились Димка с Левкой.

– Идешь, значит, выполнять долг, товарищ Молокоедов? – ехидно спросил Димка.

Я очень не люблю, когда меня по фамилии называют. Потому что какая же это фамилия – Молокоедов! Можно подумать, что я молоком только и питаюсь, а я из-за этой своей фамилии даже смотреть на него не могу. Вот почему после этих Димкиных слов я рассердился на него и даже хотел дать ему в морду3У писателей не принято говорить «в морду». Они пишут «в лицо». И наш литератор Павел Матвеевич считает: правильнее будет писать «в лицо». Но мне кажется, что по отношению к Димке «в морду» лучше получается. – В. М..

– Пойду в школу, а ты что, запретишь?

– Ну иди, иди, – сказал опять с ехидцей Димка. – Да, смотри, на пятерки отвечай, может, Красной Армии от этого все-таки полегче станет…

Вот тип! А мама еще называет его ангелочком. Но я думаю, что это она делает по старой привычке: в детстве Димка был красивый, пухлый, с вьющимися светлыми волосами и голубыми глазами – настоящий ангелочек. Но теперь от ангельского вида остались только вьющиеся пепельные волосы. Ангелочек вытянулся, как жердь. Шея длинная, лицо точно мухи засидели, – все в веснушках, а глаза из голубых стали серыми. О характере я уж не говорю: это черт, а не ангел, – ему бы только поиздеваться!

– Пойдем, Гомзин! – сказал Димка Левке. – Молокоедов только на словах силен. Ему бы лишь за мамкину юбку держаться да молоко потягивать из соски.

Левка ничего не ответил, наклонился и молчит. Димка рассердился, хлопнул дверью – ушел. Тогда Левка голову поднял, уши большие, как у телка, оттопырил и уставился на меня. А у самого в глазах слезы:

– Не ходи, Вася, в школу, ладно?

– Это почему?

– Если пойдешь, меня мамка надерет. Она вон какая сердитая стала. Как включит утром радио, услышит, что опять наши город сдали, так сама не своя – лучше под руку не попадайся.

– Ну, а если не пойду, тебе легче станет?

– Она увидит, что ты дома, и не так драть будет. Она тебя уважает – все мне на тебя показывает.

Я предложил Левке тоже пойти в школу, он только помотал головой, насупился и снова уперся взглядом в пол.

– Ты что, Левка?

Заглянул ему в лицо, а оно уже мокрое от слез.

Левка просто боялся идти в школу:

– Опять наставят двоек. Потому что, пока мы ходили по военкоматам да пока собирали лом на танки и самолеты, в классе уже программу закончили и начали повторение. А мы знаем, что это за повторение. Это значит – все время спрашивают и все время ставят отметки.

Я решил все же не нарушать слова, отправился в школу один.

От нас до школы всего четыре квартала, но я шел очень долго. Сначала побыл немного около госпиталя. Против него стояли три санитарные машины, и из них медицинские сестры выносили раненых красноармейцев. Я помог уложить на носилки нескольких раненых, узнал, что их привезли с Волховского фронта, спросил насчет папы, который сражался на этом же фронте. Но о папе никто ничего сказать не мог.

Около четвертой школы я снова задержался, потому что увидел во дворе много грузовиков. С них снимали столы, стулья, шкафы, связки бумаг. Все суетились и бегали, но мне все-таки удалось узнать, что это из Ленинграда эвакуировалось в наш город еще одно важное учреждение.

«Так наш Острогорск скоро совсем Ленинградом станет», – подумал я и пошел дальше.

Но тут внезапно дорогу мне преградил длинный железнодорожный состав с платформами, укрытыми брезентом. Железнодорожники соблюдали военную тайну. Но я все равно знал, что это везут танки с завода «Смычка».

Потом я пропустил мимо себя колонну красноармейцев. Они шли все в новых полушубках и, поравнявшись со мной, грянули:

Пусть ярость благородная Вскипает, как волна. Идет война народная, Священная война…

У меня так и побежали мурашки по коже. «Вот, – думаю, – нашли мы время учиться! Такая идет война, а мы сидим и повторением занимаемся».

Но тут что-то случилось. Люди бегут, лошади мчатся, автомобили вопят что есть мочи, и только сейчас я услышал, что на окраине и на вокзале по-особенному гудят гудки. Воздушная тревога! Раз воздушная тревога, значит, где-нибудь в воздухе есть кто-то…

Я остановился и стал смотреть вверх. Ничего особенного – небо синее, и только чьи-то голуби кружились над улицей. Вдруг – пронзительный гул, с западной стороны города прямо над крышами полетел самолет. В тот же миг – страшный, прямо-таки раздирающий душу взрыв, и впереди меня что-то задымилось.

Я обогнул угол Почтовой, а это горит наша школа. Пламя со свистом вылетает из средины здания, а рядом с пожаром уже бегают и кричат ребята.

Пока приехала пожарная команда, да пока она разворачивала свои шланги, всю школу объяло пламенем, и пожарникам ничего не оставалось, как отстаивать соседние дома.

Четыре дня после этого мы копались в пепле, все искали наше школьное имущество, а потом никто больше и не приходил на пепелище. Нам сказали, чтобы мы пока шли по домам. Когда подыщут для школы новое здание, нас известят.

И вот мы втроем ходили, ходили все дни по городу, болтались, болтались. Не знали, куда себя пристроить. Вернулись как-то домой. Я и говорю Левке:

– Ладно, Левка! Иди к себе в комнату или займись чем-нибудь на кухне: Чапай думать будет. Если что придумаю, позову.

Взял я с горя свою любимую книжку «Белое безмолвие» Джека Лондона, лег на кровать и стал в двадцатый раз читать про золотоискателей. И тут меня будто на пружине подбросило. Я вскочил с места, дверь в коридор открыл:

– Эврика4Эврику проходят в седьмом классе, когда изучают по физике закон Архимеда. Я про эврику узнал случайно, когда просматривал у Димкиного брата учебник. Там, не помню на какой странице, грек Архимед выскочил голый из ванны и заорал: «Эврика!» Открыл, значит, придумал. А что открыл, я и не понял. Так вот, я закричал так потому, что тоже кое-что придумал. – В. М., Левка! На носках – ко мне!

Левка за дверью, что ли, стоял – сразу вырос передо мной, как лист перед травой.

Набрал я горсть земли из цветочного горшка и приказываю:

– Ешь землю!

– Сам ешь! Что я, дурак, что ли, землю есть?

– Не рассуждай! Сейчас ты мне начнешь клятву давать. Я буду говорить, а ты за мной повторяй и каждое слово заедай землей.

– Тогда ладно, – согласился Левка.

– Говори: «Я, Лев Гомзин, известный также под кличкой Федор Большое Ухо, торжественно клянусь»… теперь заешь землей… «клянусь, что все, что сейчас услышу, буду хранить, как самую страшную священную тайну…» Ешь землю… «И если паче чаяния…» Ешь! «И если паче чаяния…»

– Я уже ел на этом слове! – закричал Левка.

– Ешь! Клятва требует… «И если паче чаяния попаду в руки врага и меня будут пытать и издеваться надо мной, отрезать голову или вырывать язык, – ничто не заставит меня выдать сей тайны, ибо она принадлежит не мне, а также товарищам моим». Теперь, Левка, ешь!

– Я уже все съел…

– Возьми еще, только из другого горшка, чтобы мама не заметила. А теперь опять повторяй за мной: «И еще я, Левка Гомзин, он же Федор Большое Ухо, клянусь во всем слушаться беспрекословно своего старшего начальника Василия Молокоедова».

После клятвы Левка облизал с ладони грязь и сразу стал ко мне приставать, чтобы я открыл ему свою тайну.

– Сначала Димку позови!

– Ну, вот еще! Я зря, что ли, землю ел? Димка еще нисколечко не съел, а я уже две горсти…

– Не рассуждай! – взял я его за ухо, так как имел теперь право делать с Левкой что угодно. – Беги за Димкой.

Вот тогда-то я и раскрыл ребятам тайну. Сказал, что хватит собирать алюминиевые ложки, получать несправедливые выволочки. Лучше, пока нет занятий в школе, мы поедем добывать золото, а на золото будем покупать танки.

У ребят, конечно, засверкали глаза. Димка спросил: «Куда поедем?» А Левка даже и спрашивать не стал – ударил шапкой об пол и заорал: «Поехали!»

Мы-то с Димкой понимали, а он, глупый, не понимал, что это не такое пустое дело, чтобы – раз! раз! – и поехал. К этому надо подготовиться: ведь добывать золото – не то, что есть землю из цветочного горшка.

Но тут пришла с работы моя мама и разогнала всех по домам.

Я долго не спал, а когда, наконец, заснул, то увидел во сне пустыню Великого Безмолвия5Удивляюсь, почему этой пустыни нет на карте! Она находится на Аляске, и ее очень хорошо описал Джек Лондон. Кроме безмолвия и снега, там очень много золота. – В. М., ездовых собак и большие золотые самородки.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я УТОЧНЯЮ МАРШРУТ. ЧЕЛОВЕК БЕЗ ПЕРЕНОСИЦЫ. СНАРЯЖЕНИЕ ЭКСПЕДИЦИИ. ПО СИГНАЛУ «КРИК СОЙКИ»… СОБАЧИЙ БУНТ

Утром, уходя на работу, мама поцеловала меня и попросила быть умным. Это она намекала на то, чтобы я вел себя хорошо, не висел на трамваях и не цеплялся за машины. И как же немного надо от такого мальчишки, как я, чтобы все признали его умником! Я подумал: «Когда-нибудь, может, и мама поймет, что я умнее, чем она считает», – и стал готовиться к экспедиции.

Прежде всего, нужно было решить, куда вести ребят. Когда-то очень много золота добывали прямо у нас за городом. В лесу и до сих пор везде желтеют шурфы и отвалы, но золота там никто больше не ищет. А километров за восемьдесят от нас есть Золотая Долина, и дядя Паша (он геолог, эвакуировался из Ленинграда, а живет у нас за стенкой в порядке уплотнения. – В. М.) рассказывал, что эта долина разворочена старателями до того, что по ней нельзя ни пройти, ни проехать.

Лучше всего нам отправиться туда. Не может быть, чтобы старатели все до дна из Золотой Долины вычерпали: хоть немного золота да осталось, а может быть, и самородок где завалялся. А ведь если найти самородок, то, наверно, сразу целый танк купить можно. А если два самородка – два танка. А если – три?

Вот здорово будет! Придем мы к нашему директору, бухнем на стол самородок и скажем:

– Смотря как понимать долг! Одни задачки про путешественников решают, а другие (это мы, Димка, Левка и я – В. М.) настоящие путешествия делают, золото ищут и танки для Красной Армии покупают.

Хотел бы я посмотреть, что скажет после этого Николай Петрович!

Я взял карту Советского Союза из учебника географии для седьмого класса и пошел к дяде Паше. Но он был не один. В комнате сидел еще этот тип в черных роговых очках, который вечно торчит у дяди Паши и разговаривает про геологию.

– Дядя Паша, – попросил я, – покажите мне на карте, где находится Золотая Долина.

– Эх ты, географ! – засмеялся дядя Паша. – Разве на такой карте ее найдешь? Тут даже наш город не обозначен.

Карта, конечно, была неважная. Я и сам замечал, что на ней все больше Рязани да Казани, Вязьмы да Клязьмы, а вот Холмогоров и то нет. А ведь в Холмогорах Ломоносов родился6А сейчас там живет моя бабушка. – В. М..

Дядя Паша достал из шкафа большую-большую карту и расстелил ее на столе. Я даже глазам не поверил: наш город на этой карте – в самом центре, как столица нашей Родины Москва.

Даже улицы и то заметны, и большущими красными буквами написано: Острогорск.

– А Золотая Долина вот где, – начал показывать дядя Паша. – Видишь речку? Это – Зверюга. Ты не гляди, что она маленькая. Только на карте она такая. Зеленая полоска вдоль Зверюги и есть Золотая Долина.

Я внимательно посмотрел на карту и сразу наметил маршрут: так делали все золотоискатели, прежде чем отправляться в путь.

– Дядя Паша! – все-таки спросил я, чтобы окончательно уточнить маршрут. – Значит, чтобы попасть в Золотую Долину, надо идти от нас на север?

– На север.

– Так прямо на север идти и идти?

– Так и идти. А ты не в Золотую ли Долину собрался?

– Нет! Это мы с Димкой поспорили. Он уверяет, что Золотая Долина от нас – на юг, а я говорю – на север. Выходит, он мне проспорил пять перышек.

Этот, который в очках, сначала почему-то ерзал на стуле и впивался в меня глазами, как шпион какой-нибудь, а тут даже рассмеялся:

– Нет, Паша, это – не Пржевальский! И чему только их в школе учат?

Я обиделся, но промолчал.

Не нравился мне этот тип!

Чтобы вы знали, как он выглядит, я вам его сейчас опишу. Представьте себе толстую чурку с глазами. Лоб у нее маленький и сразу, без всякой переносицы, переходит в здоровенный массивный нос, похожий на молоток без ручки. А под молотком начинаются губы, и эта чурка моментально сходит на нет, и начинается шея. Получается лицо без переносицы и без подбородка.

Это и есть голова Белотелова. И чего дядя Паша с ним связался? Ну и пусть этот очкастый тоже ленинградец.

Ленинградцы разные бывают.

Но хоть Белотелов и думал, что нам далеко до Пржевальского, мы все равно стали готовиться к экспедиции.

Прежде всего нам нужны были собаки. Все золотоискатели, о которых писал Джек Лондон, ездили только на собачьих упряжках.

Это дело мы поручили Левке: по собачьей части сильнее его никого не было.

Два дня Левка ходил весь истерзанный собаками и наконец повел нас в недостроенный дом на нашем дворе. Там, в подвале, у Левки уже было столько разных псов, что их хватило бы на десять упряжек: дворняжки, лайки, сеттеры, пинчеры, таксы, овчарки и даже китайский мопс.

– Ты жалкий чечако!7Чечаками настоящие золотоискатели на Клондайке презрительно называют неопытных новичков вроде нашего Левки Гомзина. – В. М.– воскликнул Димка. Он тоже почитывал Джека Лондона. – Видел ли ты золотоискателя, который ездит на мопсах?

Я тут же приказал Левке всю благородную шваль выпустить, а для дворняжек и овчарок приготовить упряжку. Потом вы вернулись с Димкой домой и составили список необходимого снаряжения.

СПИСОК СНАРЯЖЕНИЯ ЭКСПЕДИЦИИ

В. МОЛОКОЕДОВА, Д. КОЖЕДУБОВА И Л. ГОМЗИНА

В ЗОЛОТУЮ ДОЛИНУ

Инструменты и инвентарь

Мешочки для хранения золота8Это первейшая вещь, без которой не обходится ни один золотоискатель на Клондайке. Мешочек носят всегда за поясом, потому что за все расплачиваются почему-то золотым песком. Мешочки бывают кожаные, но мы кожи не нашли и пошили их из моих штанов и маминой юбки. – В. М.– 12 штук

Сковородка9Тут у нас с Димкой вышел спор. Джек Лондон пишет, что песок промывают в лотке, а Брет-Гарт – в сковороде. Димка стоял за лоток, а я – за сковороду. По-моему, сковорода удобнее, в ней можно и промыть песок и жарить пищу. Притом еще после этого ее не надо мыть, песком все ототрется. Чтобы не спорить, решили взять и то и другое. Практика покажет. – В. М. – 1 штука

Лопатка обыкновенная или заступ – 1 штука

Чашка чайная для размеривания муки 10Чашка совершенно необходима. Сколько я ни читал, все золотоискатели на привале только и делают, что размеривают муку чашками. – В. М. – 1 штука

Бич для погонщика собак – 1 штука

Большие иглы, чтобы шить и штопать мокасины – 6 штук

Нож большой, охотничий11Нож взяли большой, но не знаю, охотничий ли? Мама щепала им лучину для растопки. Называется он косарь. – В. М.– 1 штука

Компас – 1 штука

Ложки столовые12Тоже спорная штука. У Джека Лондона золотоискатели не едят ложками, а только с ножа. Но как есть ножом суп или уху, непонятно. Мы все-таки взяли ложки. Практика покажет. – В. М.– 3 штуки

Топоры охотничьи – 3 штуки

Продовольствие

Хлеб – 2,5 килограмма

Соль – 5 килограммов

Сахар – 0,5 килограмма

Мука – 12 чашек

Чай малиновый – 1 палочка

Кофе желудевый – много

Табак (самосад)13Чтобы курить трубку мира и обмениваться с туземцами. – В. М.– 1 стакан

Вобла для собак – 0,5 килограмма

Маргарин – 200 граммов

Научная и справочная библиотека

Куницын.Как ловить, хранить и заготовлять рыбу.

Акад. Сухостоев.Как отличать съедобные грибы от ядовитых (библиотека «Дружелюбные советы»).

Проф. Жвачкин.Полезные и вредные растения (что можно употреблять в пищу и как).

Н. Г. Эверест-Казбеков.Как ориентироваться на незнакомой местности («В помощь заблудившемуся в лесу»).

Искусственное дыхание.Инструкция общества спасения на водах, с шестью картинками.

Свежевание туш домашних и диких животных, а также птиц(наставление отдела заготовок Министерства торговли).

Мягкий инвентарь

Одеяла – 2 штуки

Прочее

Аптечка походная с хинином на случай золотой лихорадки – 1 штука

Карманные электрические фонари – 3 штуки

Фонарь «Летучая мышь» – 1 штука

Начальник экспедиции В. МОЛОКОЕДОВ

Главный геолог Д. КОЖЕДУБОВ

Ох, и пришлось нам побегать в этот день! Но мы все же успели, пока взрослые были на работе, достать все необходимое снаряжение и продовольствие и погрузить на санки, которые Левка взял у соседки. Мы легли спать, не раздеваясь, и я всю ночь с наслаждением слушал вой собак в подвале недостроенного дома: вой напоминал мне о том, что начинается, наконец, наша Северная Одиссея. На рассвете по сигналу Димки (крик сойки. – В. М.) мы должны были собраться около нашего подъезда, чтобы затемно промчаться на собачьей упряжке по городу и вырваться на снежный простор.

Часа в четыре утра сойка закричала. Я вначале думал, что это ревут коты на крыше, но посмотрел в окно и понял, что, действительно, слышал сойкин крик, так как у подъезда стоял Димка. Мне удалось, не разбудив мамы, выйти из комнаты. На лестнице меня ждал Левка в полном полярном снаряжении с бичом погонщика в руке, готовый мчать нас на своей упряжке со скоростью сорока миль в день.

Вы скажете, сорок миль много? Но разве темнокожий великан – метис Франсуа, о котором писал Джек Лондон, не проскакал от Доусона к Дайе по льду Юкона пятьдесят миль в день? Правда, у него вожаком упряжки был Бэк – помесь сенбернара и шотландской овчарки, но и у Левки в подвале сидели неплохие псы. Они все визжали и выли: так и рвались в дорогу.

Примерно с час ушло на то, чтобы вытащить собак на улицу и прицепить к постромкам. Это оказалось не такое уж простое дело. Левка вылавливал псов в темном подвале и просовывал в дверь. Они скулили и огрызались, но мы смело надевали на них ошейники и прицепляли к постромкам. Наконец у нас получилась солидная упряжка, штук в двенадцать собак, и я велел Левке выпустить остальных псов на свободу.

– Трогай! – сказал я, когда увидел, что все уже уложено и мы стоим с шестами в руках, готовые бежать за повозкой и управлять ею на опасных поворотах.

Левка крикнул на собак:

– Но!..

Однако собаки не обратили на погонщика никакого внимания.

– Эх ты, Федя!14Вы спросите, почему я обозвал Левку Федей? Сейчас объясню. У Левки очень хороший слух. Ему даже уроков учить не надо, лишь бы подсказывали правильно. За это его нарисовали в стенгазете, приделав к Левкиной голове здоровенное ухо. Потом некоторые ребята стали Левку звать Большое Ухо. А дальше вот что получилось: вызвали Левку отвечать по немецкому: «Вас ист дас?» – начал он читать: «Что это? Дас ист дер Федер…» Тут Левка остановился и стал ждать подсказки, так как не знал, что «дер Федер» – обыкновенное перо. Мишка Фриденсон возьми и подскажи в шутку: «Федор», Левка и ляпнул: «Это есть Федор».Что же ты кричишь «но»! Ведь это не лошади. Ты кричи «гей!» и щелкай бичом.

Левка крикнул, как можно бодрее, «гей! гей!» и щелкнул бичом, но и из этого ничего не вышло. Собаки поднялись, потыкались туда-сюда, повизжали и опять успокоились: одни уселись, другие улеглись, кому как понравилось.

Тогда я сам взял бич и с криком «гей!» хлестнул вожака упряжки.

Отощавший пес взметнулся, и его белые зубы чуть не вцепились мне в горло. Я опоясал вожака еще раз и опять крикнул «гей!». Но он, как тигр, бросился на меня, порвал мне сзади штаны, и вся упряжка стала скакать и лаять, а мои товарищи со страху убежали в подъезд.

– Федор Большое Ухо! – приказал я, косясь на кусачую собаку. – Возьми вожака за ошейник и веди вперед. Остальные собаки за ним пойдут.

– Сам веди! – откликнулся Левка. – У меня и так все руки искусаны.

Димка подошел ко мне:

– Знаешь что, Молокоед!15Так меня зовут ребята, когда хотят показать, что они смыслят в полярных и индейских делах. Димка кое-что смыслит, а Левка в этом деле – сундук. – В.М.Давай отпустим их, пока они все не взбесились и не порвали нам штаны. Я вижу, нам подсунули псов, которым и во сне не снилось, как ходить в собачьей упряжке.

– Большое Ухо! Иди сюда, отцепляй упряжку! – скомандовал я.

– Они меня знают, а Димку еще не знают, – откликнулся из подъезда Левка. – Пусть Димка и отцепляет.

– Эх, ты, чечако! – сказал я и (хотя побаивался этих непослушных «друзей человека») смело перерезал постромки и треснул бичом ближайшую собаку. Она завизжала и утащила за собой всю свору.

Я посмотрел ей вслед, плюнул и пошел домой. Но с площадки второго этажа было видно, что Димка и Левка все еще стоят во дворе и не уходят. Тогда я крикнул через окно:

– Идите спать! Сбор у меня в девять ноль-ноль.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

НЕПРОШЕНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ, ЗОЛОТАЯ КОЛЕСНИЦА СЧАСТЬЯ. НОВЫЕ НАЗНАЧЕНИЯ. ТАИНСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ ЗОЛОТОЙ ДОЛИНЫ. СТРАШНОЕ ОБВИНЕНИЕ

Но вскоре пошел дождь, снег растаял, и от путешествия на санях пришлось отказаться. Тут еще забежал ко мне Никита Сычев.

– А я видел, как вы собак казнили! – сообщил он.

Вот Сыч! Он, выходит, следил за Левкой и все выследил. На рассвете, когда собаки подняли шум, выскочил из квартиры и поглядывал за нами из своего подъезда.

– Штаны тебе порвал Рекс, – сказал Никитка. – Нашли, с кем связываться – с Рексом! Он же ученый. Белотелов его специально учит на воров бросаться и за штаны держать. Белотелов уже знает, как вы его Рекса удавить хотели.

Видали? Мы только запрягали собак, а Сыч уже говорит: удавливали. Что поделаешь! Пришлось все этому противному Сычу рассказать. Только я взял с него слово, что он никому о наших делах не проговорится.

– Что ты! – возмутился Никитка. – Я и сам бы поехал с вами, да за бабушкой ходить некому. Мама у нас тоже день и ночь на работе.

Я решил так: раз этот Сыч все узнал, надо и его вовлечь в наше дело.

– Слушай, Никитка, – сказал я. – Ты парень с головой, а нам нужен только такой человек для одного важного дела. Что, если я назначу тебя моим резидентом в Острогорске?

Сыч согласился, и я поручил ему следить за всем, что будет происходить в нашем доме, и доносить мне.

Мы пошли в недостроенный дом, пролезли на чердак, и я положил на окне две доски крест-накрест.

– Как только увидишь в окне этот сигнал, – сказал я Никитке, – немедленно лезь на чердак. Это значит, что я здесь и жду тебя.

Так мы и договорились.

Когда я от Сыча отделался, то вывесил на нашем балконе мамин синий фартук с красной каймой. Это был сигнал: «Собраться срочно всем!» Сразу явились Димка и Левка.

– Знаете, что? Придется от собачьей упряжки отказаться. Поедем на колеснице, а когда дорога кончится, возьмем груз на плечи и понесем.

– Правильно! – заорал Левка. – Ну их, этих собак, – они кусаются.

Мы решили сделать повозку на двух больших колесах и с ручками, чтобы можно было толкать этот транспорт впереди себя. Левка взялся достать колеса, а Димка тут же принялся сооружать кузов из ящиков, где у нас хранилась зимой картошка. Не прошло и часа, как запыхавшийся Левка притащил колеса от старой телеги: их ему отдал конюх с конного двора «Союзмыло». Кузов уже был готов и даже выкрашен в зеленый и желтый цвета для маскировки в лесу. Недолго думая, Димка прибил к днищу кузова ось, а на нее надел колеса.

Вообще Димка оказался большим мастером по технической части. Когда я увидел новенькую повозку, то как начальник экспедиции вынес Димке благодарность.

– Эту колесницу, – сказал я, – мы назовем Золотой Колесницей Счастья. А тебя, Дубленая Кожа16Так я теперь обращался к Димке, потому что мы собирались стать на Тропу, а на Тропе не называют друг друга человеческими именами, а все больше: Соколиный Глаз, Быстроногий Олень, Серебряное Копье. Ну, а Димка, раз у него фамилия Кожедубов, будет теперь Дубленая Кожа. – В. М., я назначаю с сегодняшнего дня своим заместителем по технической части.

– А меня? – обиделся Левка. – Все его да его… Я и собак наловил, и колеса принес, а ему – почет, мне – ничего.

«Левка прав, – подумал я. – Нельзя быть несправедливым. Федор Большое Ухо отличился, и пора уже его куда-нибудь выдвигать».

– Хорошо, тебя, Большое Ухо, я назначаю интендантом первого ранга.

– А что я должен делать? – спросил Левка.

– Ты будешь ведать всем снаряжением экспедиции.

– О, это по мне! – обрадовался Левка. – Я вам столько этих колес и собак натаскаю, что не обрадуетесь.

– Собак больше не надо, – сказал я, но, поразмыслив немного, добавил: – Впрочем, нам потребуется одна универсальная собака.

– Универсальная? – удивился Левка. – Я не слыхал про такую породу.

– Наверно, помесь, – заявил Димка. – Теперь с этими собаками такое вытворяют, что и не разберешь, где пинчер, а где обыкновенная дворняжка.

Но я разъяснил нашему новому интенданту, что значит «универсальная»:

– Это такая собака, которая могла бы стеречь лагерь, выслеживать дичь, бросаться за нами в воду, когда мы будем тонуть, давать сигнал об опасности, делать большие прыжки, бесшумно хватать противника за горло…

– …и играть на трубе, – съехидничал Димка.

Он думал, что я зарапортовался. Но я не зарапортовался: такие собаки попадались Джеку Лондону на пути между Калифорнией и Аляской.

– Есть, есть такая собака! – вскричал Левка. – Сам видел, она Витьке Бочарову щепки носила. Он кинет щепку – она принесет. Ее только подучить, она и за горло схватит.

– Знаешь что, Федор Большое Ухо, – предупредил я Левку. – Ты не болтай, а действуй. Не забывай, что ты теперь интендант первого ранга.

Левка пошел действовать, а мы с Димкой заглянули к дяде Паше.

– Вот, дядя Паша, тот самый Димка, который не знает, где Золотая Долина. Скажите ему, что он проиграл пари. А ты, Дубленая Кожа, гони сюда пять перышек.

Вся эта демагогия17Демагогия – слово греческое. По-русски оно означает: «Мели Емеля – твоя неделя».нужна была мне для того, чтобы узнать от дяди Паши побольше о Золотой Долине. А дядю Пашу хлебом не корми, только дай поговорить о геологии. Он рассказал нам о Золотой Долине такое, что я ушел окрыленным.

Оказывается, Золотая Долина недаром так называется. Еще до революции вокруг нее поднялся страшный шум. Какому-то старателю посчастливилось найти там самородок золота в несколько фунтов весом. Туда и нагрянули люди с Урала, из Сибири, из Забайкалья и других мест.

Пока они бродили по реке Зверюге и ставили заявочные столбики, бельгиец Шарль ван Акер дал взятку русскому министру и купил оптом всю Золотую Долину.

Но бельгиец был жулик. Аппетит у него большой, а денег мало. Он и начал приглашать к себе в пайщики русских купцов. А те клюнули на удочку. «Вот, думают, теперь-то мы разживемся золотишком». А золота все нет да нет, все нет и нет. Одних геологов отправят – их разбойники перережут, других отправят – под обвалом погибнут, третьих зачем-то черт в реку понес – и они утонули. И пошла про Золотую Долину худая слава: там, мол, нечисто, ее кто-то заколдовал – и всякая другая ерунда. Бельгиец видит, что дело плохо, денежки русских купцов в карман и – за границу. Компания эта лопнула, а какой-то немец, управляющий ван Акера, купил всю. Золотую Долину почти даром, а только купил – началась революция, и он тоже исчез.

После революции, по словам дяди Паши, посылали в это проклятое место еще одну небольшую партию геологов. И вот что удивительно: уже не было ни чертей, ни злых духов, ни разбойников, а и эта партия погибла. Спустя много недель трупы геологов выловили в Зверюге за десятки верст от Золотой Долины, а тело начальника партии так и не нашли.

– Ну, а все-таки, по-вашему, – спросил я дядю Пашу, – есть там золото или нет?

– Есть, наверно, но не столько, чтобы поднимать шум. Все это чья-то спекуляция.

Но я подумал про себя: «Нет, дядя Паша, не спекуляция! Уж я-то понимаю: всего Джека Лондона прочитал, Брет-Гарта и Мамина-Сибиряка».

Димка тоже, когда мы вышли от дяди Паши, стал потирать руки, а в его серых, уже не ангельских глазах сверкали молнии:

– Поехали, Молокоед! Нечего время терять. Дело правильное.

– Ты так думаешь? – спокойно ответил я, потому что начальнику экспедиции не к лицу горячиться. – Ну что ж, завтра и поедем. Как все на работу уйдут, так и двинемся.

Но золотоискателей обычно преследует Злой Рок, и нас он тоже, наверно, щадить не хотел.

Я уже сказал, что, пока мы разговаривали с дядей Пашей, Левка пошел действовать. Но только выскочил он из подъезда, его остановил милиционер:

– Лев Гомзин?

– Л-л-лев, – растерялся наш интендант. – А что?

Около сразу стали собираться ребята, а потом и взрослые. Милиционер просил их разойтись, но толпа лишь увеличивалась: все хотели знать, что натворил толстый мальчик с большими ушами.

– Такой и зарезать может, – сказала старушка не из нашего дома. – Ишь, уши какие!

– Да что вы! – вмешались ребята. – Это же Федор Большое Ухо. Он живет у нас на четвертом этаже.

– Ну и что ж, что на четвертом, – не отступалась старушка. – Такие на верхних этажах живут. Знаю я…

Сначала все было смешно, но потом пришел Белотелов, и милиционер спросил:

– Этот?

Белотелов кивнул. Милиционер взял Левку за руку и повел обратно домой, а Белотелова попросил подняться с ним к Гомзиным. По всему дому сразу пошли слухи: одни говорили, будто Левка кого-то зарезал, другие – что он вор. В общем, попал наш Левка в опасные преступники.

В комнате у Гомзиных милиционер начал составлять протокол. По этому протоколу выходило так, что Левка забрался в квартиру к Белотелову и украл у него собаку по кличке Рекс, а также портфель, в котором было пятьсот рублей.

Левка сознался, что собаку он, действительно, уводил, но вовсе не крал, так как Рекс пошел за ним сам, стоило поманить его кусочком хлеба. Что касается портфеля с деньгами, то Левка никакого портфеля не видел.

– А зачем тебе потребовалась собака?

Федор Большое Ухо вспомнил про клятву, которую давал, и замялся:

– Просто так… Хотел поиграть с собачкой.

Милиционер вызвал нас с Димкой и тоже стал допрашивать – ведь Никитка накляузничал Белотелову, что мы втроем удавливали Рекса.

Мы, конечно, не могли и заикнуться о походе и сказали, что собак набирали для того, чтобы прокатиться на санках. Милиционер не поверил и смотрел на нас так, будто мы и в самом деле преступники. В конце концов он пригласил понятых и устроил на квартирах у нас, у Гомзиных и Кожедубовых обыск.

Никакого портфеля, конечно, он не нашел. Но после этого нельзя стало выйти на улицу. Все останавливались и смотрели на нас, как на воров.

Мою маму вызвали в тот же день к управдому, и он прочитал ей нотацию за плохое воспитание подрастающего поколения.

Представляете, каково было моей маме слушать такие слова! А еще хуже было мне. Потому что мама очень плакала и хотя и говорила, что верит своему сыну, но вряд ли верила.

Теперь я уже твердо решил без всяких проволочек ехать в Золотую Долину добывать золото. Скоро все узнают, каких патриотов обозвали ворами и преступниками!

А Белотелова я теперь ненавидел еще больше.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«ТЫ ОБО МНЕ ЕЩЕ УСЛЫШИШЬ…» ПРОВОДЫ У ЗАСТАВЫ. «МАРШ АРГОНАВТОВ». МУДРОСТЬ СНЕЖНОЙ ТРОПЫ. ВПЕРЕД, НА СЕВЕР!

И вот наступило, наконец, знаменитое утро нашего похода. Писатели, вроде Фенимора Купера и Майна Рида, на моем месте обязательно начали бы расписывать, какое было солнышко, да какие облака, да откуда дул ветер, и как серебрилась морозная пыль, но все это – зря! Мы с Димкой всегда пропускаем такие описания, потому что, кроме беллетристики, в них ничего нет.

Но если б даже я и захотел пуститься в описания, все равно ничего не вышло бы: солнышко в это утро не показывалось, ветер не дул, никакая пыль не серебрилась, было очень пасмурно, а вместо снега на мостовой лежала мокрая грязь.

Все у нас уже было готово к экспедиции, и мне оставалось только забрать из шифоньера свое белье и одежду, увязать их в наволочку. Потом я снял со стены портрет Джека Лондона и вынул его из рамки. На белой полоске под портретом моей рукой было написано:

«Джек Лондон – друг всех смелых и отважных».

Я вложил дорогой для меня портрет в книгу Эверест-Казбекова «Ориентирование на незнакомой местности», спрятал туда же 15 рублей, которые взял из стола у мамы, и мог теперь ехать хоть на край света.

Чтобы мама обо мне не беспокоилась и не подумала чего-нибудь плохого, я оставил ей на столе записку:

«Дорогая мама! Не хочу причинять тебе больше огорчений, поэтому уезжаю. Куда – не спрашивай. Позже напишу свой адрес, а пока – это тайна, которую не могу выдать даже тебе.

Не думай обо мне ничего плохого. Все, что я сейчас делаю, очень хорошо и даже благородно. Ты обо мне еще услышишь!

Я у тебя взял в столе деньги, но скоро верну столько же и даже больше.

Любящий тебя сын Вася».

Мы погрузили все снаряжение на Колесницу, увязали тросом18Не знаю, каким тросом пользовался Мейлмут Кид в рассказе «На сороковой миле». Я взял трос, на котором мама сушила белье. Он удобен еще тем, что из него можно сделать лассо. – В. М.и поехали. Чтобы нас не увидели знакомые, сразу свернули на тихую Почтовую улицу. Никто из знакомых не встретился, и мы благополучно выбрались к городской заставе. Вдруг из проезда, который вел к нашей бывшей школе, выкатилась большая толпа ребятишек. Они все подпрыгивали, как индейцы, размахивали руками, а увидев нас, побежали навстречу и закричали:

– Едут! Поехали!

– Кто разболтал? – сердито обратился я к своим бледнолицым братьям и остановил Золотую Колесницу Счастья.

Дубленая Кожа и Большое Ухо клялись, что никому о нашей экспедиции не говорили. Левка, вращая глазами, собрался в знак своей невиновности тут же съесть горсть земли, но я только махнул рукой.

– Не надо, Левка, еще живот заболит, – и мрачная улыбка появилась на моем обветренном лице.

Все ребята оказались из нашего шестого класса и из пятого «В», где учился Левка. Они окружили нас, стали жать руки и желать счастливого пути. Некоторые столпились у Золотой Колесницы и начали залезать под полог, чтобы осмотреть и ощупать каждую вещь из нашего снаряжения.

– Сыч, ты разболтал? – спросил я Никитку Сычева.

– Они и сами догадывались, что вы что-то затеваете… Я только сказал… когда вы поедете.

– Ты только сказал!..

С презрением я отвернулся от Никитки. Но тут подошли Тимка Горшков и Мишка Фриденсон. Оказывается, все ребята из шестого «А» и пятого «В» сговорились встать на Тропу и идти следом за нами, как только мы найдем золото.

– Ты понимаешь, Васька, – бубнил Горшок, держа меня за рукав, – понимаешь, мы все хотим помогать Красной Армии и покупать для нее танки и самолеты. А матери мешают! Но мы все-таки уйдем, как только вы наткнетесь на золото. Попомни меня, Васька, – уйдем, и все!

А Мишка Фриденсон подал мне ящик с кожаной ручкой:

– На, держи! Тут знаешь что? Голубь.

– Еще чего? Зачем он нам?

– Ты сначала послушай, Молокоед! – затараторил Мишка. – Это же – почтовый голубь. Я его четыре месяца тренировал специально для Красной Армии. Сначала до Шайтанки возил, потом до Кадыка, а потом до Огорчеевки – и отовсюду он домой прилетал. Замечательный голубь! Хотел я его генералу Рокоссовскому послать на Волоколамское направление, ну да ладно, – бери. Как золото найдешь, пиши записку, посылай с голубем. В тот же день мы ее получим и притопаем всем классом, куда укажешь.

Оказывается, Мишка здорово башковитый! И как не додумался до этого Джек Лондон со своими золотоискателями? Возили бы с собой ящики с голубями и посылали с ними заявки на золотоносные участки в Доусон. И не надо бы тогда гнать что есть духу через Великую Снежную Пустыню и бросать около каждой хижины подохших собак.

– Спасибо, Мишка! – сказал я, и на моих суровых, никогда не плакавших глазах блеснули скупые мужские слезы. – Ты – настоящий друг!.. Поверь, не пройдет и одной луны, как голубь принесет тебе хорошие вести.

Хотел я отметить наш отъезд митингом и выступлением перед ребятами с пламенной речью, но вовремя вспомнил, что ни у Джека Лондона, ни у Брет-Гарта о митингах ничего не говорится.

Я только снял шапку, помахал ею и закричал:

– До свидания, ребята! Нам пора идти по Тропе, а вы пока гуляйте. Немного еще потерпите. Все будет хорошо, если будете держать язык за зубами. Пусть это будет наша тайна.

Все принялись кричать, махать шапками, и я подумал, что так, наверно, не провожали в путь ни одного золотоискателя в Доусоне.

– Вперед, аргонавты! – скомандовал я, и Дубленая Кожа, плюнув на ладони, взялся за ручки Золотой Колесницы Счастья. Его грубо высеченное лицо с нависшим лбом, массивным подбородком и немигающими светло-голубыми глазами говорило о том, что этот человек знает только один закон – Закон Силы19Это слова не мои, а Джека Лондона. Оговариваюсь, потому что за чужие слова некоторых писателей приглашают в нарсуд. Лучше оговориться. А то доказывай потом, что ты не писатель. – В. М.. Все невольно любовались тем, как легко и свободно Дубленая Кожа толкал тележку.

– Вперед, аргонавты, – опять крикнул я.

– Вперед, миронавты!20Аргонавты – это люди, которые отправлялись в дальний путь из Древней Греции за каким-то золотым руном. А что такое «миронавты» – этого не знает даже Левка Гомзин. Ему – лишь бы в рифму. – В. М.– закричал Левка, явно подражая во всем любимому командиру.

– Вперед, к золотым берегам! – складно добавил Димка, и я сразу понял, что он добавил эти слова неспроста: у нас получалась песня. Мне стало очень весело, и я запел:

Вперед, аргонавты, вперед, миронавты. Вперед, к золотым берегам!

Димка подхватил и сразу сочинил конец куплета:

Ни черт нам не страшен, ни шторм не опасен, Идем мы навстречу врагам!

Не успели мы пропеть эти слова, как у меня уже был готов бодрый припев:

Вперед же живее, быстрее. Леса уж мелькают вдали. И скоро дойдем мы, и скоро придем мы, И будем копаться в… земли.

Оттого, что ради рифмы я вместо «в земле» сказал «в земли», нам стало весело, и мы, все трое, громко заорали:

Вперед же живее, быстрее, Леса уж мелькают…

– Во мгле, – пропел Левка, —

И скоро дойдем мы, и скоро придем мы…

Тут Димка подмигнул и закончил припев по-своему:

И танки найдем мы в земле!

Мы мотнули Димке головами в знак согласия с его поправкой, еще раз гаркнули припев:

Вперед же живее, быстрее, Леса, уж мелькают во мгле… И скоро дойдем мы, и скоро придем мы, И танки найдем мы в земле…

Под песенку было очень легко и весело идти, и мы, не переставая, орали, чтобы шагать в такт, громко топали ногами и разбрызгивали вокруг себя жидкую грязь.

Перед нами бежала лохматая собака по прозвищу Мурка. Она очень напоминала тех отчаянных дворняг, которые с обрывком веревки на шее, вырвавшись от собачников, носятся по улицам. Но Левка утверждал, что Мурка – одна из самых универсальных острогорских собак.

Скоро шоссе кончилось, и грязная, развороченная грузовиками дорога пошла по широкой лесной просеке. Мы вытащили Золотую Колесницу Счастья из глубокой колеи и поехали стороной под самыми соснами. Там еще лежал снег, и наша Мурка, обрадовавшись раздолью, носилась, как стрела, по лесу, валялась в снегу и, высунув красный язык, снова летела к нам, ища глазами нашего одобрения.

– Вот увидишь, Молокоед, – важно говорил Димка, – из этого пса выйдет толк. Поверь мне, я-то уж знаю собак…

– Да откуда ты их знаешь? – возмутился Левка. Он еще не понял, что мы уже золотоискатели, а Димка говорит на том языке, на каком разговаривают все парни от Калифорнии до Аляски.

– Знаю собак… – продолжал ворчать Левка, – Ты Горшкову Пальму и то боишься. Она тебе навстречу хвостом виляет, приветствует, а ты бежишь от нее сломя голову… Пальма удивится, уши навострит и думает, что ты вор, вот и начинает лаять. Пальма знает, хороший человек от собаки не побежит.

– Так что, я, по-твоему, плохой, да? – Димка шагнул к Левке, пригнув длинную шею. Только не шипит, а то совсем, как гусак…

– Я не говорю: «по-моему, плохой»… Это Пальма так думает…

– А ты как думаешь?

– А я думаю, ты просто трус!

– Я – трус?

– Ты – трус!

– И ты так думаешь?

– Думаю.

– А хочешь дам?

– Не дашь!

– А вот и дам!

– А вот и не дашь… Как натравлю сейчас на тебя Мурку, узнаешь у меня универсальную собаку. Мурка, возьми его! Куси! Куси!

Собака в самом деле принялась рычать на Димку, а он испугался и сразу начал от нее пятиться.

– Что, слабо стало? – хохотал Левка.

– Ничего не слабо! Просто марать руки о тебя неохота.

– То-то… Чистоплюй…

Я уж подумал, что Димка сейчас спросит: «Кто? Я – чистоплюй?», и опять, начнется у них сказка про белого бычка, но тут дорога повернула, справа от нас открылась на пригорке хорошая полянка, и я скомандовал:

– Разговорчики! Сворачивай направо! Привал!

– Давайте вот к тому пню! – обрадовался Левка. – На нем и посидеть можно и поесть.

Мы с Димкой смерили Левку презрительным взглядом, но вступать с ним в разговор сочли недостойным мужчин. Что разговаривать с глупым чечако! Ему и не снилось никогда, что золотоискатели не сидят на пнях. Они должны нарубить еловых веток, бросить их в снег, а потом располагаться, как кому заблагорассудится. На еловых ветках, а не на пнях!

Вот почему мы, поставили Золотую Колесницу Счастья под большую елку и нарубили веток. Левка сразу схватил охапку и потащил ее в сторону, где было посуше. Но мы спокойно, не говоря ни слова, перенесли ветки обратно и положили их на сохранившийся островочек снега.

Я развел костер и поставил на огонь сковороду. Когда она достаточно раскалилась, я бросил на нее сало и нарезал тонкими ломтиками оленину21Это к слову, потому что так писал Джек Лондон. Сала у нас, конечно, не было, а был маргарин. А оленина была просто конина. – В. М.. Потом взял кусочек мяса и кинул его Мурке: все настоящие золотоискатели, прежде чем съесть самим, думали о том, как накормить собак.

– Может, мы и кофе вскипятим? – спросил Левка. – Я сбегаю за водой.

Ну, что с ним делать, с этим Федей! Когда он поймет обычаи Снежной Тропы? Я кивнул Димке, и он сразу все понял: набрал полный котелок снегу и поставил на костер. Димка все-таки кое-чему научился у Джека Лондона: он знал, что золотоискатели еще с конца прошлого века набирают в котелок снег, а не презренную воду, которой пробавляются изнеженные чечако вроде Левки Гомзина.

Мы с аппетитом съели оленину, изжаренную в сале, затем я попросил Димку найти несколько кусочков льда. Он содрал их со ствола елки и бросил в кипящий кофе, чтобы осела гуща. Так всегда делал Ситка Чарли, а он, по словам Джека Лондона, владел в совершенстве мудростью Снежной Тропы.

– Давно не пивал кофе с леденцами, – начал хихикать по поводу льда Левка, но мы смотрели на него суровыми глазами, в которых мрачно горел отблеск костра, и Большое Ухо уткнулся в свою кружку.

– А теперь давайте сушить мокасины! – предложил я и начал разуваться. Левка опять захихикал и, вскинув ноги выше головы, пытался стянуть скользкие ботинки.

– Вот так мокасины! – пыхтел он. – Димка, ну, помоги же мне снять мокасины!

Растянувшись на еловых ветках, Левка, корчился и извивался от хохота. А нам с Димкой ничего не оставалось, как только презрительно пожимать плечами.

У костра мы впервые поняли мудрость Снежной Тропы. Обувь, носки, брюки до самых колен – все было мокрое и грязное. Кожа на ногах покраснела, сморщилась, и они стали совсем как гусиные лапы.

Только мы окружили жаркий костер – от нас поднялся такой густой пар, что мы потеряли в нем друг друга. И все же, просушившись, согревшись и почувствовав на ногах теплые носки и мокасины, мы преисполнились решимости достичь Золотой Долины.

– Вперед, на Север! – скомандовал я, и трое смелых и отважных зашагали дальше, оглашая лес «Маршем аргонавтов».

Так теперь мы называли песенку, которую сочинили на пути из города.

ГЛАВА ПЯТАЯ

НЕПРИЯТНАЯ ВСТРЕЧА. ТРЕВОЖНАЯ ВАХТА. «ШПРЕХЕН ЗИ ДОЙЧ?» ПРИКОНЧИТЬ ИЛИ СДАТЬ ВЛАСТЯМ? НЕОЖИДАННАЯ РАЗВЯЗКА. НАС ПРЕСЛЕДУЮТ

Уже много часов мы шли по Тропе, а никаких признаков Золотой Долины не было. Все очень сильно устали, и даже Мурка притихла: она покорно плелась рядом с Колесницей, изредка останавливаясь и жалобно посматривая на Левку.

На наше несчастье, на дороге не появлялось ни машины, ни подводы.

Я взглянул на компас. Мы шли куда-то совсем влево. Тут я вспомнил, что как раз у места нашего привала дорога сделала поворот.

– Посмотри, Дубленая Кожа! – кивнул я своему заместителю на компас.

– Да-а… – протянул он, озадаченный, и покрутил головой. – Что же, Молокоед, придется без дороги, через лес?

– Другого выхода нет! – ответил я как можно тверже, потому что знал: в решающий момент все зависит от твердости и воли командира.

Начинало смеркаться, а ни деревни, ни одинокой хижины… Я забрался на большое дерево у дороги, как делали краснокожие, но все равно ничего не увидел, кроме облаков да верхушек черных деревьев. Ни единого огонька, ни одной струйки дыма!

И вдруг со стороны города послышался шум. Я быстро слез с дерева, выскочил на дорогу и поднял руку. Машина поравнялась со мной и остановилась. Но – о, ужас! – в кузове сидел Белотелов. Он сразу уставился на меня через очки своими желтыми глазами, хотел что-то сказать, но промолчал и стал обматывать вокруг шеи пестрое, блестящее, как крыло щегла, кашне.

– Что же не садитесь? – крикнул шофер.

Я сделал вид, что раздумал ехать, махнул равнодушно рукой, машина загудела и ушла.

Ребята набросились на меня с упреками, но, когда я сказал им, что в кузове сидит Белотелов, Левка заявил:

– С этой очкастой змеей я не только в машине – на одной планете сидеть не согласен.

Становилось все темнее, и я предложил своим спутникам остановиться на ночевку здесь же, в лесу.

Мы свернули с дороги и поставили Золотую Колесницу Счастья у молодых сосенок. По моим расчетам, тут нас не должен беспокоить ночной ветер.

Дрова для костра валялись всюду, и я даже удивился своему умению выбирать место для лагеря.

Левка тоже начал постигать мудрость Снежной Тропы. Он рубил и таскал к Колеснице еловые ветки. Потом, не дожидаясь моего приказания, достал кусок оленины, бросил Мурке.

– Как думаешь, Молокоед, – спросил Левка, будто всю жизнь провел на Клондайке, – не дать ли собакам по одной вяленой вобле?

– Нет, Федор Большое Ухо, пусть едят пока оленину. Вобла дольше сохранится, да и Тропа еще только началась – не надо закармливать собак.

Костер пылал. Вокруг сразу стало темно, и только мы трое сидели, ярко освещенные огнем. Джек Лондон, если бы увидел нас сейчас, наверное, сказал бы так: у костра сидели поджарые, выносливые парни с крепкими мускулами, бронзовыми от загара лицами и простодушными ясными глазами.

Вот только Левка у нас немного «подгулял»: толстоват, да и лицо, словно картошка из подвала, сырое и бледное. В общем, чечако. Но ведь и из чечако выходят в конце концов настоящие поджарые и выносливые золотоискатели.

Мы поужинали, развесили у костра на палках свои носки и мокасины и улеглись на хвое, подстелив одеяло и укрывшись другим.

– Стоп! – вскричал я. – Мы забыли главную мудрость Снежной Тропы. Большое Ухо, ты – интендант или нет? Обеспечь мне немедленно два длинных кола.

– Каких кола? – пробурчал под одеялом Левка.

– Таких, чтобы они были не меньше полутора метров и чтобы их можно было крепко воткнуть в землю.

Левка засопел, надел на голые ноги мокасины и вскоре приволок две длинные палки. Несколькими ударами топора я заострил их, воткнул рядом с костром под углом 45 градусов и натянул защитный полог, то есть одно из наших одеял. Так всегда делал Ситка Чарли. Теперь, по словам Джека Лондона, тепло от костра должно было падать на тех, кто лежал под одеялом. Но я бы не сказал, что оно здорово падало. Пожалуй, даже наоборот – под одеялом теплее было.

– Первую вахту будет нести Молокоед, – сказал я, – а вы пока спите…

Я сел у костра и стал хранить невозмутимое молчание, как знаменитый Великий Змей, или, иначе, Чингачгук. Мои спутники сразу засопели, а Левка даже стал всхрапывать. Мурка тоже лежала у костра и только иногда открывала один глаз – наверно, думала, что я уснул и уже можно похозяйничать в багаже.

Я отошел от костра и посмотрел на черное небо. Там, как крупинки золота и платины, блестели звезды, а посредине сверкала Большая Медведица, и недалеко от нее горела Полярная звезда. На всякий случай я сверил с ней свой компас: стрелка вроде показывала правильно. Значит, мы пошли не туда, и Золотая Долина осталась от нас вправо. «Ну ничего, – подумал я, – теперь уж недалеко, и мы выйдем в заветные края без дороги».

Тут послышался шум самолетов, и скоро можно было различить, что это фашистские бомбардировщики.

– Воздух! – крикнул я и начал разбрасывать и затаптывать костер.

Ребята выскочили из-под одеяла, а Левка прислушался и спокойно сказал:

– Напрасная тревога! Опять, наверно, полетели бомбить завод, где директором товарищ Новиков.

Все-таки, что ни говори, а Федор Большое Ухо – молодец. Даже в лесу, где, кроме нас, – никого, не проговорился. Самолеты летели бомбить «Смычку», но военная тайна – есть военная тайна: не надо говорить завод «Смычка», когда можно сказать «завод, где директором товарищ Новиков».

Бомбардировщики пролетели, и через некоторое время недалеко что-то ухнуло: началась бомбежка. Из-за деревьев не видно было ни пожара, ни зарева, но, когда самолеты пошли над нами обратно, их было уже больше. Должно быть, все-таки сели им на хвост наши «ястребки».

Почти над нами разгорелся воздушный бой: стучали пулеметы, бегали огненные нитки, а потом как вспыхнет что-то в небе – и большая головешка полетела вниз.

– Ура! – кричали мы, потому что сразу видно было: наши «ястребки» подбили одного фрица.

– А мы как золото найдем, – вопил Левка, – да как купим самолет – вот тогда они узнают! Не один, а сразу штук десять в землю долбанутся.

– Факт! – поддакивал Димка.

Мы помечтали еще немного, какую помощь окажем Красной Армии своим золотом, но без костра было холодно, и я скомандовал своему интенданту, чтобы он доставил к бивуаку топливо. Мы с Димкой тоже стали собирать дрова.

В темноте ничего не было видно, и дрова, которых было так много днем, куда-то исчезли. Я наткнулся в кустах на что-то живое: смотрю, а это Федор Большое Ухо ползет и шарит по земле руками.

– Нашел, Левка?

– Нет…

– А что ты тут делаешь?

– Ищу.

Вот что значит неопытность! Разве так в темноте дрова ищут? Можно ведь без конца землю щупать… Надо идти и волочить по земле ноги: вот дрова-то за них и будут цепляться.

Мурка тоже бегала по кустам, фыркала и все время лезла под ноги.

– Пошла ты! – огрызнулся Димка. – Тоже мне, универсальная! Хоть бы лаяла, когда на дрова натыкаешься.

Но тут Мурка захрустела ветками, и я побежал в ее сторону: собака лазала по куче валежника. Дрова! Мурка начинала подавать надежды.

– Правильная собака, – согласился Димка.

Мы опять разожгли огонь и сразу увидели, что дров вокруг множество. Костер разгорался. Ветки трещали, пламя гудело. Нам стало веселее.

– А что, если с самолета фриц выпрыгнул с парашютом? Увидит наш костер и – прямо сюда. Что мы будем делать? – спросил Димка.

– Забарабаем его – вот и все! – ответил Левка. – Что же с ним делать? Чаем, что ли, поить?

– А как ты его забарабаешь, если он вооруженный? – допытывался Димка. – Выскочит сейчас из кустов, автомат наставит и крикнет: «Хенде хох!»22«Хенде хох!» – руки вверх! Есть еще «русс капут!» – то есть русскому конец. Это воинственные слова, которые знают фашисты. Из этого получилось вот что: наши возьмут фашиста в плен, а он руки поднимет и кричит: «Хенде хох!» Ну и бывает так, что его – хлоп! – готов. Сам виноват: не ори, чего не надо! Если уж против нас воевать, так сначала выучись кричать: «Сдаюсь». – В. М.Что ты будешь делать тогда?

Я, по правде говоря, и сам подумывал, как его лучше взять. Ведь голыми руками ничего не сделаешь: он, верно, здоровый, как бык.

– Хитростью надо действовать, – вразумительно говорил Левка. – Вы тут с ним тары-бары разводите, а я вроде как за дровами пойду. А сам в Острогорск – и бойцов истребительного батальона приведу. Тут, ему, голубчику, и капут будет.

– Как же! – ухмыльнулся Димка. – Будет ему капут, когда и фрица еще нет, а ты уже в Острогорск бежать собрался.

– Я собрался бежать? – сразу зашумел и завыпучивал глаза Левка.

– Ты!

– Я?

– Ты!

– А хочешь, я тебя вот этой палкой тресну?

Но тут наша Мурка вдруг навострила уши, вскочила, подбежала к кустам и стала лаять. В кустах затрещало, и из темноты вышел человек. Левка сразу бросил палку в огонь и вроде как собрался бежать за дровами.

– Стой, ни с места, стрелять буду! – сказал человек и, не обращая внимания на нашу универсальную собаку, подошел к костру.

– Чем занимаетесь, молодцы? – спросил он и начал свертывать цигарку, сверля нас глазами.

– Да ничем, – сказал я. – У костра греемся.

– А мне можно у вашего огонька посидеть?

– Сидите, огня на всех хватит!

«Вот так, – думаю, – попал я в переплет! Что это за птица? Вид вроде простецкий, а за поясом – топор и на плече – коротенькая винтовка. Зачем ему топор и винтовка, если свой? И что он делает в лесу в такую пору?»

Левка заморгал мне и показал рукой на дорогу: я, мол, побегу, а вы его пока развлекайте. Я покачал головой: не надо, посмотрим, что дальше будет.

Неизвестный закурил и уселся прямо на нашу постель:

– А ловко вы тут устроились… Да уймите вы своего бестолкового пса – слова не дает сказать.

Мурка в самом деле все прыгала около и гавкала ему в лицо. «Нет, – думаю, – Мурка – умная собака и зря лаять не будет: чует чужого. Наверно, все-таки фашист. Только переоделся, чтобы не обнаружили».

– Шпрехен зи дойч? – спрашиваю его по-немецки, чтобы поймать на удочку.

– Что? – удивился человек. – Как ты сказал?

– Шпрехен зи дойч? – опять повторяю, потому что по немецкому у меня всегда двойка и других немецких слов я не знаю23На этой почве у меня была даже стычка с пионервожатой. «Почему у тебя вечно двойка по немецкому?» – спросила она. «Потому, – сказал я, – что фашистский язык я изучать не буду. Зачем мне его знать? Мы с фашистами разговорчиками заниматься не собираемся, мы их будем бить». – В. М..

Человек покрутил головой и засмеялся:

– Чудно ты говоришь! Это что же, по-немецки?

– Вам лучше знать, – ляпнул Димка.

– Почему? – удивился неизвестный, делая вид, что не понял намека.

– Дяденька, а вы куда идете? – спросил я как можно приветливее.

– Домой иду.

– А где ваш дом?

– Ну, востер! – засмеялся он. – Все узнать надо. Это хорошо – время теперь военное, и нужно каждым человеком в лесу интересоваться. Особенно – в ночное время.

По словам пришельца выходило, будто служит он лесником. Заметив, как упал самолет, «лесник» побежал проверить, не остались ли в живых немцы. Но те сгорели, а около самолета уже орудовали бойцы истребительного батальона.

– Прилягу немного у вашего костра, а вы меня на рассвете разбудите, чтобы я домой пораньше пришел… Беспокоятся уже, наверное.

Незнакомец улегся, а винтовку положил под голову. Когда он уснул, Димка сказал, что теперь самое время фрица связать.

– Да, может, это не фриц? – усомнился я.

– Эх, ты! – завыпучивал глаза Левка. – Фрица от своего отличить не умеешь. Ты что, не видел, какие у него глаза? Голубые! И волосы рыжие. А все фрицы бывают рыжие. Сам в газете читал: арийская раса!

– Смотри! – Димка указал на ноги рыжего человека. Он был обут в тяжелые ботинки немецкого солдата с подковами на пятках и носках: точь-в-точь такие носил Федя Лоскутов, когда приезжал после госпиталя домой на побывку. – Скажешь, не фриц?

Сомнений больше не было, и я пошел отвязывать от Золотой Колесницы трос. Мы отрезали от него два куска, чтобы хватило связать руки и ноги арийца, потом вытащили потихоньку из-под его головы винтовку и топор. Левка стал с топором над головой «лесника», а мы с Димкой сначала обмотали ему ноги, чтобы не вздумал бежать, потом принялись за руки, но это было труднее: этот тип подложил правую руку под щеку, а мы хотели обделать все спокойненько, без шума и крика.

Мы подождали еще немного, наш пленник пошевелился и перевалился на живот, а руки вытянул вдоль тела. Теперь оставалось только связать их – и все было кончено.

Мы сели у костра и, как краснокожие из романа Фенимора Купера «Зверобой», стали обсуждать, что делать с пленником.

– Надо его прикончить… – и, хотя Димка и не собирался спорить, Левка начал выпучивать глаза.

– Нет, Федор Большое Ухо! – проговорил я. – Сонных врагов, да еще связанных, убивать не годится.

– Давайте его разбудим, поставим на ноги, огласим приговор и расстреляем по закону, – предложил Димка.

– Такого закона нет, чтобы пленных расстреливать. Давайте сведем его к чекистам: там разберутся.

– А если убежит?

– Не убежит. Он же связанный.

– А связанный как он пойдет?

– Мы его погрузим на Колесницу и повезем…

– Еще чего не хватало! – проворчал Левка. – Он будет лежать, как боров, а мы должны пыхтеть и его же везти.

– Не разговаривать! – скомандовал я, и мой властный голос разбудил лесную тишину.

Но разбудил он и пленного. Фриц пошевелился, забарахтался и начал бормотать не то по-немецки, не то по-русски.

– Ребята! – наконец закричал он, перевертываясь на спину. – Это кто же меня связал?

– Вы арестованы! – твердо ответил я. – И мы отдадим вас в руки советских властей.

– Будешь знать, как бомбить наши заводы, – шипел Левка. – Теперь все: отбомбился.

Пленный вдруг захохотал: никак нельзя было подумать, что ему осталось жить каких-нибудь 24 или 48 часов.

– Молодцы, ребята! Немного перестарались, но это ничего. Когда-нибудь вот так же и настоящего фашистского волка свяжете. Ловкачи, ничего не скажешь! – и фриц опять залился смехом, высоко подбрасывая вверх связанные ноги.

– Ты ногами-то не особенно взбрыкивай, – пригрозил Левка. – А то вот как хвачу топором, так и успокоишься.

Пленный посмотрел на него, потом вдруг сел:

– Ты, пожалуй, и в самом деле стукнешь. Ну-ка, кто у вас начальник? Лезь ко мне в карман и проверяй документы.

Я смотрю, а пленный уж и руки развязал. Сложил их для вида на спине, ехидно уставился на нас голубыми глазами, а сам только и думает, наверно, о том, чтобы задушить меня, как только я полезу к нему в карман.

По моему знаку Димка взял в руки винтовку и приставил дуло к затылку арийца…

– Вот что, – пригрозил я. – Не вздумай фокусничать. Хоть руки ты и успел развязать, но только шевельнись – в тот же миг твоя рыжая арийская голова разлетится вдребезги.

Пленный сразу перестал улыбаться.

– Лезь в карман, – уже серьезно вымолвил он. – Свой я. Не видите, что ль?

– Не шевелись! – приказал я и осторожно запустил руку ему под пиджак во внутренний карман.

У пленного нашелся паспорт и удостоверение личности. Я отошел к костру и, глядя в документы, повел допрос:

– Фамилия?

– Соколов.

– Звать?

– Иван Никитович.

– Национальность?

– Русский.

Все ответы пленного сходились с тем, что было в документах.

– Ты печать посмотри, печать, – шептал Левка.

Я посмотрел печать – наша. Острогорского Совета депутатов трудящихся. Вот так штука! Своего, выходит, забарабали, а Левка даже прикончить его предлагал! Хорошо, что по закону решили действовать.

– Простите, товарищ Соколов, ошибка вышла…

– Ничего, бывает… Ну и молодцы же вы, скажу я вам! Ловкачи! – опять повторил незнакомец.

Мы очень обрадовались, что нам не надо никого ни приканчивать, ни расстреливать и что в руки попался, к счастью, советский человек. Мы развязали его, и тут же он допрос повел, кто такие да откуда? Пришлось изворачиваться: сказали, что везем кое-какое барахлишко к дедушке.

Рыжий человек распрощался с нами, взял топор, винтовку и направился по дороге в ту сторону, куда и мы до сих пор шли. Он несколько раз оборачивался, весело махал нам рукой, а когда достиг поворота, крикнул неожиданно по-немецки «ауфвидерзейн!» и исчез.

– Ну, ясно – фриц! – с досадой плюнул Димка. – Только прикидывался, что по-немецки не понимает.

– Эх ты, командир! – обрушился на меня Левка. – «Ошибка вышла! Извините, товарищ!» Вот тебе и «товарищ»! Такую птицу упустили!

Что теперь делать? Догонять его? Ну, догоним, а дальше? Он же нас и перестреляет. Бежать в Острогорск? Поздно: враг успеет скрыться.

Я решил, что будет лучше, если мы пойдем вперед по нашему маршруту и при первой же возможности поставим кого следует в известность о появлении врага в лесу.

Пока мы спорили, совсем рассвело. Костер погас. Из леса, как из погреба, тянуло сырым холодом, и нас стала пробирать дрожь. Надо было что-то делать, и я скомандовал:

– Пора уже вставать на Тропу. Интендант, дай нам чего-нибудь перекусить на дорожку…

Но не успел Левка выполнить приказания, как со стороны города послышался шум автомашины.

– Дубленая Кожа! Беги к дороге и выясни, что за транспорт идет.

Димка вернулся сам не свой:

– Наши, нас разыскивают. Едут моя мама, Левкина мама и ваш дядя Паша. И все про нас разговаривают. А Левкина мама так ругается, что даже страшно. Я, говорит, как только поймаю его, так сначала всю кожу с него сдеру и в пустой сундук закрою.

– Сам ты сундук, – начал шуметь Левка. – Зачем врешь? У нас и сундука-то нет. Есть, правда, маленький, так он же опять не сундук, а баул.

Вижу, у Левки опять глаза ненормальными делаются, – прекратил спор и предложил убираться с этого места, пока не поздно.

Но сначала надо было замести следы. Ведь на обратном пути наши преследователи могли нечаянно увидеть отпечатки колес Колесницы – и тогда все, кончилась эпопея. Вот тут-то и пригодилась нам мудрость Снежной Тропы и хитрость краснокожих. Мы сначала прокатили нашу Золотую Колесницу Счастья обратно до дороги, а чтобы след был виднее, посадили сверху на поклажу Левку; потом взяли тележку на руки и с большим трудом потащили в лес, но совсем не в то место, где ночевали. Наши преследователи обязательно должны были подумать, что мы переночевали у костра и снова поехали по дороге.

Не успели мы удалиться от стоянки, как увидели сквозь деревья, что машина медленно возвращается. Вот она остановилась, с нее спрыгнул дядя Паша и принялся вглядываться в следы.

– Да вот же свежий след их коляски! – крикнул он. – Ясно, они направились обратно в город.

Он прошел до самого нашего бивуака, поковырялся в золе и, вернувшись на дорогу, сказал:

– Они где-то совсем близко: даже угли в костре еще не остыли.

Машина снова зашумела и уехала.

– О, Молокоед! – воскликнул Димка. – Ты хитер, как Великий Змей, отважен, как Быстроногий Олень, и умудрен опытом, как Ситка Чарли. Федор Большое Ухо! Идем за ним, и, клянусь тебе своим скальпом, ты никогда не попадешь в сундук!

Димка уже начинал корчить шута, а видно, здорово струхнул, когда мать на машине увидел. Левку пугал, а сам еще больше боялся.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

КОНЦЫ В ВОДУ. ГИБЕЛЬ ЗОЛОТОЙ КОЛЕСНИЦЫ СЧАСТЬЯ. МЫ ОТРЫВАЕМСЯ ОТ ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЕЙ. УРА, ЗОЛОТАЯ ДОЛИНА! ЧЬЯ-ТО ХИЖИНА

Мы пошли прямиком через лес, куда показывал черный конец магнитной стрелки. Идти было не так-то просто. Золотая Колесница Счастья стала тяжелая и почему-то все время натыкалась на пни и кусты. Как мы ее ни отворачивали, она обязательно лезла то на пень, то в куст! Но все же к полудню мы пробились сквозь густые заросли к речке и сделали привал.

Я послал Димку на разведку, Левке велел заготовить топливо и приступить к приготовлению пищи, а сам сел на берег и стал ориентироваться, то есть соображать, куда же мы зашли. Но, как ни вертел в руках компас, ничего понять не мог.

Я стал вспоминать, что говорил об ориентировании на местности наш географ Сергей Николаевич.

Урок по ориентированию Сергей Николаевич проводил за городом. Вначале мы думали, будет очень интересно, и даже сделали себе планшеты для работы. Пока шли в лес, все было хорошо: мы чертили на листках бумаги, приколотых к картонкам, схему нашего пути, делали условные изображения отдельных домиков, мостов и холмов, но, когда очутились за городом, весь интерес пропал. Сергей Николаевич, наверно, сам заблудился в незнакомом лесу. Он начал говорить про какой-то азимут, но этого никто понять не мог, и мы с Димкой затеяли игру в индейцев.

Сергей Николаевич и сам не знал, что был у нас вождем гуронов – Хитрой Лисицей, а ребята – индейцами его племени. Димка пожелал стать вождем делаваров Чингачгуком, а я стал его белым другом Соколиным Глазом.

Гуроны вроде захватили меня в плен и уводят с собой, а Чингачгук идет по их следам и ищет подходящий момент, чтобы освободить Соколиного Глаза. Я незаметно от Хитрой Лисицы делал на кустах и деревьях разные знаки, чтобы Чингачгук мог по ним преследовать гуронов,

Я так увлекся этим, что не слышал ни слова из речей Хитрой. Лисицы. А он, оказывается, учил гуронов практически пользоваться компасом и находить дорогу в лесу по разным приметам.

– Молокоедов! – обратился ко мне Хитрая Лисица. – Повтори, что такое азимут?

В это время совсем близко раздался боевой клич делаваров, и из кустов высунулось раскрашенное боевой краской лицо Чингачгука. Гуронские женщины подняли визг, и Хитрая Лисица сделал сердитое лицо, подозвал к себе Чингачгука и сказал:

– Завтра утром зайдешь к директору в учительскую.

А мне Хитрая Лисица поставил двойку.

Так и получилось, что в незнакомом лесу, на берегу неизвестной реки, я заблудился. Будешь знать теперь азимут, товарищ Соколиный Глаз!

Пробовал я разобраться в своем местонахождении по книге Н. Г. Эверест-Казбекова «Ориентирование на незнакомой местности», но она была так написана, что по ней и на знакомой-то местности в два счета заблудишься.

Я взял бумагу, положил на нее компас и стал на память вычерчивать схему маршрута, как учил Сергей Николаевич. Хорошо еще, что я знал, как это делать. Потом набросал план окружающей местности.

Прибежал Димка и сказал, что вверх по течению реки ничего нет, а есть только дорога. Она выходит к речке, но мост унесло водой, и машины на ту сторону переправляются вброд немного выше.

– А куда идет дорога на той стороне?

– Идет вдоль речки, вон за теми кустами.

Я бросил в воду сухую палку и проследил за ней взглядом.

– Ага! Теперь все понятно.

Но ничего понятного не было, и я сказал эти слова только для того, чтобы укрепить у подчиненных веру в своего командира.

Я нанес на схему сведения, полученные от разведчика, и у меня получился довольно точный рисунок24Но хоть бы рисунок этот не попался на глаза Сергею Николаевичу. «Ну, – скажет, – я так и знал: Соколиный Глаз только и способен, что играть в индейцев! Он даже условных знаков не усвоил. Кто же так обозначает мост? А брод? А кусты? Нет, больше двойки я за эту мазню поставить не могу!» – В. М..

Дело оборачивалось плохо: мы опять вышли к той же дороге, здесь в любую минуту нас могли увидеть родители.

Мы пообедали и стали думать, как быть. Тут я вспомнил про хитрости краснокожих и приказал ребятам переодеться в чистое платье, потом взял нашу грязную одежду и отнес на берег речки. Там я положил все аккуратно на песочек, как делают люди, собираясь купаться.

– Теперь искать нас уж не будут! – сказал я. – Подумают, что утонули.

На табличке, где раньше стоял мост, я прочитал: «Река Выжига». Значит, Зверюга была где-то дальше, и нам следовало переправиться сначала через Выжигу, но она была быстрая, глубокая и холодная. Я думаю, на дне реки был донный лед, какой пришлось однажды наблюдать Лон Мак-Файну и Ситке Чарли, когда они плыли через пороги ниже Форта Доверия. Я рассказал об этом Димке, он не поверил. Беттлз тоже не верил Лон Мак-Файну, а оказалось – факт.

О переправе без лодки нечего было и думать. Мы обшарили все кусты вдоль речки, но лодки не нашли. Тогда решили соорудить плот. Набрали на берегу плавника, подровняли концы, обрубили сучья, чтобы бревна лежали плотнее друг к другу, и связали их кусками троса. Мой заместитель по технической части, прищурившись, оглядел наше сооружение со всех сторон:

– Правильный плот!

– Ничего себе! – сдержанно отозвался Левка.

Обстругав три гладких шеста для управления, приступили к погрузке. Это оказалось нелегким делом, и мы здорово вымокли, пока взгромоздили на плот Золотую Колесницу Счастья.

Мне вспомнилась при этом одна сводка Совинформбюро, где говорилось, как наши артиллеристы, прижатые фашистами к реке, не захотели оставлять врагу оружие, перенесли его на плечах на плот и переправили к своей части. Вот так же, как мы, наверно, барахтались, бедняги, у берега в воде и все не могли угодить колесами пушки на плот. Мы-то что? А они делали это под огнем!

– Полный вперед! – скомандовал я, как только увидел, что все собрались на борту.

– Дзинь! Дзинь! Дзинь! – зазвенел Левка. Он изображал машинный телеграф.

– Вира! – заорал зачем-то Димка.

– Майна! – отдал я команду. – Так держать!

– Есть так держать! – вскричали вместе Димка и Левка и оттолкнулись от берега. Нас сразу подхватило течением, начало вертеть, крутить и потащило совсем не туда, куда нам хотелось.

– Остолопы! Упирайтесь шестами в дно!

– Сам упрись, – огрызнулся Димка. – Нечего командовать! Давай работай!

Момент был критический, обижаться на непочтительный тон моего заместителя было некогда. Я налег на шест и чуть не слетел в воду: шест до дна не доставал!

Тогда мы стали грести. Но у нас была не лодка, а неуклюжий, неповоротливый плот. Он никак не хотел двигаться вперед, а бешено мчался туда, куда тащила река.

Наконец шесты коснулись дна, плот начал поддаваться управлению.

Нас сильно отнесло вниз, но мы все-таки подплыли к каким-то кустам, схватились за ветки и стали высматривать местечко, где можно было бы причалить.

Это не так просто, как, может быть, думают некоторые. Попробуй-ка, пристань к берегу, когда вода быстрая, а сучья хватают тебя за пиджак, штаны, хлещут, что есть силы, по лицу, в грудь и бока так, что только держись.

– Полундра! – вскричал Димка, и мы легли на плот, потому что нас затащило под такие густые, нависшие над водой кусты, где и неба не видно.

Шесты упали в воду, их унесло течением. Река под плотом пенилась и шумела, он кренился и вся время норовил уйти одним краем под воду.

– Давайте выбираться на берег!

– А как? – спросили Левка и Димка.

На такой вопрос, пожалуй, не ответил бы и Ситка Чарли.

Я пробовал одной ногой достать дно – не достал, а только зачерпнул полный мокасин холодной воды.

Но вылезать все же надо было!

Мы разобрали все снаряжение. Распределили поровну по рюкзакам и приготовились отдавать концы.

Жалко было оставлять Колесницу, но пришлось. Чтобы замести следы, мы столкнули ее с плота, и наша Золотая Колесница Счастья навсегда погрузилась в речную пучину. Раму для хижины мы бросили туда же. Но ящичек с голубем взяли.

– А теперь – за мной! – скомандовал я, опускаясь в ледяную воду.

Оказалось не так уж глубоко: мне – по грудь, Левке – по горло.

Целый, наверно, час или больше выбирались мы из проклятых зарослей ивы на берегу, переплетенных и так и сяк колючим кустарником. Левка и Мурка уже скулить стали и все норовили сесть отдохнуть. Но я гнал всех вперед, чтобы уйти поскорее от Выжиги, где нас могли отыскать.

Наконец у дороги, о которой говорил Димка, мы сели так, как принято сидеть у индейцев и пограничников, – чтобы нам было видно все, а нас не видел никто.

– Как думаешь, Дубленая Кожа, не пора ли нам поскорее оторваться от наших преследователей?

– Ты сказал мудрое слово, Молокоед, – кратко, по-индейски, ответил Димка.

– Я думаю, Дубленая Кожа, нам надо попытаться сесть в попутную машину.

– Правильно! – закричал Левка, который никак не мог понять того, что мужчину украшают не крикливость и суета, а сдержанность, спокойствие и неторопливая речь. Это понимали еще краснокожие Фенимора Купера.

Машину пришлось ждать недолго. Со стороны реки мчался грузовик с пустым кузовом. Я выскочил на дорогу и поднял руку. Шофер сказал, что может подвезти нас только до Черных Скал, а к Золотой Долине придется идти пешком километров десять с гаком25Гак – старинная мера длины. Очень длинный. – В. М.. Мы все же забрались в кузов.

Скоро дорога повернула от реки, и мы въехали в село Березовку. Я постучал в кабину и, попросив шофера задержаться на минутку у сельсовета, пошел сообщить председателю о нашем ночном приключении, о том, что где-то поблизости бродит сейчас враг. Председатель переспросил насчет фамилии, которая значилась в паспорте фрица.

– Странно! От нас недалеко действительно живет лесник. Фамилия его Соколов. Но он человек вне подозрений.

– Как вы не понимаете? Фриц потому и взял паспорт на имя Соколова, что Соколов – хороший человек.

Председатель успокоил меня, обещал принять меры и дать знать куда следует…

От Березовки машина помчалась прямо на север. Мы были мокрые, ветер прохватывал нас насквозь. Я достал кальцекс26На Клондайке кальцекс не употребляют, а все больше – виски. Но это, наверно, потому, что в Америке нет кальцекса. – В. М.и дал по две таблетки каждому, чтобы не заболеть гриппом. Когда мы доехали до Черных Скал, шофер показал нам едва заметную тропинку, которая должна была привести трех мужественных и отважных к Зверюге.

– Не мешало бы погреться, Молокоед, – сказал Димка, как только мы очутились в лесу.

– Хорошая ходьба греет лучше огня, – ответил я. Думаю, сам Чингачгук одобрил бы краткую мудрость этих слов. – Нам некогда рассиживаться у костра, Дубленая Кожа. Уже вечереет, а до Зверюги еще далеко.

Левка хотел поднять ропот, но я напомнил ему про съеденную землю, и он покорно поплелся за нами.

Нести груз на плечах становилось все тяжелее. Я попробовал устроить лямки так, чтобы они сходились на лбу, как это делают индейские женщины, но у меня ничего не получилось. Тут я впервые пожалел о том, что мы не подумали обзавестись своими скво27Скво – индейская жена. На Аляске этих жен выменивают на табак и на чай. – В. М..

– Я отдал бы половину золотого песка, причитающегося на мою долю, за хорошую скво…

– Еще чего! – забормотал Левка. – Очень нам нужна твоя скво!

Мы с Димкой переглянулись! Все-таки плохо осваивает Большое Ухо мудрость Тропы. Как же можно не знать, зачем нужна в пути скво таким золотоискателям, как мы!

– Слушай, Федор Большое Ухо! Когда мы вернемся домой, прежде всего достань Джека Лондона и почитай «Белое безмолвие». Узнаешь, какой клад для индейца скво: она разжигает мужу костер, готовит пищу, кормит собак, гребет за него на лодке и прокладывает путь собакам.

– Что ты ему рассказываешь, молокососу, – засмеялся Димка. – Разве этот чечако поймет что-нибудь?

Левка бросился на Димку с кулаками, но я разнял их и сказал, что так эти дела не делаются. Когда один из золотоискателей обвиняет другого во лжи, то они идут драться к проруби, и первый удар в таких случаях должен делать тот, кого обвинили. А все остальные смотрят, чтобы все было по правилам.

– А почему драться надо обязательно у проруби? – спросил Левка, не знакомый с правилами полярной дуэли.

– Затем, чтобы подранок не убежал. Как упал в воду – так и конец.

– А! Это хорошо! – сказал Левка, пылавший жаждой мести.

Димка тоже согласился. Мы решили, что они будут драться над обрывом Зверюги, а я буду смотреть, чтобы соблюдались правила.

Начинало темнеть, а мы все еще шли по Тропе. Левка поминутно ворчал и отставал.

– Вот что делает с человеком жирок, – ехидно заметил Димка.

– Да, Федор Большое Ухо, у тебя на костях слишком много жира и мяса. Таким, как ты, тяжело выносить длинную дорогу.

– Еще посмотрим, кто ее легче вынесет: я или этот долговязый, – кивнул на Димку Федор Большое Ухо. – Тоже мне – Быстроногий Олень!

Внизу появилась река. Она огибала большую голую скалу и терялась за ней.

– Ура! – закричали мы и бегом пустились в заветную Золотую Долину.

«Перед нами открылась…» – начал бы описывать Майн Рид. Но не бойтесь, я этого не сделаю: не выношу длинных описаний! Кстати, перед нами ничего и не открылось, потому что уже совсем стемнело. Да осматривать пейзаж и не особенно хотелось: мы устали, продрогли, как собаки, и просто свернули у скалы влево, высматривая местечко, где можно было бы заночевать. И тут нам повезло. Недалеко от берега мы увидели одинокую хижину. Вошли – темно, никого нет. А по законам северного гостеприимства человек может занять в пути любую хижину, кто бы ее ни построил. Ведь было же так: приехал однажды Мэйлмут Кид домой, а жилье уже занято, и его, хозяина, в собственной хижине приветствовали, как гостя.

– Это номер! – воскликнул Димка, когда мы вошли в убогое жилище. – А чем же костер разводить? Ведь спички у нас все размокли!

Левка молчал, было слышно, как он стучал зубами от холода.

– Ты, наверное, забыл, Дубленая Кожа, что Молокоед недаром считает себя учеником Ситки Чарли. У Ситки Чарли, когда он вставал на Тропу, всегда находились драгоценные спички и кусочки сухой бересты. Вот они, пожалуйста!

Я снял шапку и достал оттуда спички и бересту, которые упаковал еще дома в промасленную бумагу.

Крики дикого восторга огласили хижину. Левка сразу вспомнил, что он интендант, и побежал за дровами.

Мы открыли дверь и развели костер прямо на земляном полу. Из темноты выступили черные, уже подгнивающие стены, развалившаяся печка в углу и низкие нары, на которых лежали сгнившее сено и высохшие березовые ветки. Было очевидно, что здесь давно никто не обитал.

Мы натаскали свежих еловых веток, расстелили их на полу у костра, и в нашей хижине, хотя и было дымно, сразу сделалось тепло. Через полчаса мы уже спали, как мертвые.

– Правильная хижина! – бормотал сквозь сон Димка.

Ему никто не отвечал.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

НА БЕРЕГУ ЗВЕРЮГИ. «АГА, СУДАРЫНЯ ЖИЛА!» ДУЭЛЬ НАД ОБРЫВОМ. ЗОЛОТАЯ ЛИХОРАДКА. ПОД УГРОЗОЙ ГОЛОДНОЙ СМЕРТИ

Когда мы проснулись, солнце уже шло по своей Золотой Тропе. Мы выскочили из хижины и побежали к реке умываться.

Но берег был обрывистый, нам пришлось пройти вниз по течению не один десяток метров, прежде чем удалось спуститься к воде.

– Осторожнее! – вскричал Димка, когда Левка собрался спуститься на край берега.

В ту же секунду огромная глыба глинистой почвы с шумом обрушилась почти у нас под ногами. Не сделай Димка своего предупреждения, наш Федор Большое Ухо барахтался бы теперь, как щенок, в стремительном желтом потоке, и вряд ли мы смогли бы его спасти.

Мы невольно попятились от реки. Вода с такой силой ударялась о берег, что он обрушивался у нас на глазах. На той стороне, прямо из воды, поднимались голые скалы, напоминавшие мне ущелье реки Сакраменто, через которое Малыш Джерри гонял по канату подвесную тележку. Но если бы протянуть канат над Зверюгой, пожалуй, Малыш не рискнул бы по нему прокатиться.

«Этот каньон28Каньон – глубокая узкая долина с крутыми скалами. – В. М., – подумал я, – не уступит знаменитому Большому Каньону в Калифорнии на реке Колорадо».

Снега в Золотой Долине уже не было. С гор мчались, стуча камнями, мутные потоки, а с утесов на той стороне низвергались водопады. Река так вздулась, что на нее страшно было смотреть. Огромные темные воронки с шумом ходили по желтой воде. Вырванные с корнем деревья ныряли в бурной пучине, как легкие пробковые поплавки.

– Теперь понятно, почему тут гибли экспедиции, – сказал я. – Не река – настоящая Зверюга!

– Правильная река, – подтвердил Димка.

Я представил в этой стремнине плот, на котором мы переправлялись через Выжигу, и меня пробрала дрожь.

– Мы-то ведь в реку не полезем, Молокоед? – опасливо спросил Левка.

– Не знаю. Может случиться и так, что придется переправиться на тот берег.

– На плоту?

– Может, и на плоту.

– Нет, лучше вы переправляйтесь, а когда будете тонуть, я брошу вам трос.

Вот чечако! И зачем только мы его с собой взяли?

Прежде чем начинать поиски золота, надо было плотнее позавтракать, но хлеба уже не было, мяса оставалось на один раз, и это вынуждало подзадуматься.

– Ничего, – сказал я. – Никто из тех, о ком писал Джек Лондон, не брал с собой на Тропу хлеб. Золотоискатели пекли пресные лепешки из муки. А мука у нас пока есть.

Дело это было для меня новое, но не боги лепешки пекут! Я развел тесто, посолил его, смазал сковородку маргарином и, когда она раскалилась и заворчала, стал бросать на нее тесто по три ложки сразу, отдельными блинами, чтобы можно было есть всем троим одновременно. Получилось хорошо: и не подумаешь, что я никогда не стряпал!

– Правильные лепешки! – похвалил мою стряпню Димка. – Ничего вкуснее в жизни не едал!

Пока я ходил вдоль берега, соображая, где нам сделать первую промывку, Димка стал наводить порядок в хижине. Он притащил с берега выброшенную рекой доску и, ловко примостив ее на двух парах колышков, сделал невысокий стол. Потом отыскал три больших плоских камня и расставил их вокруг стола вместо стульев. В стену набил гвоздей и развесил на них одежду и снаряжение. При этом он деловито прищуривал левый глаз и прикладывался им то к доске, то к колышку, то к гвоздю, проверял, чтобы все у него было сделано правильно и точно.

– Что ты все прицеливаешься? – рассмеялся Левка, когда Димка, закрыв левый глаз, держал против себя на вытянутой руке сковородку. – Из сковородки, что ль, стрельнуть собираешься.

– Не понимаешь ничего, так молчи! – ответил Димка и стал выпрямлять дно сковородки на камне.

Мне очень нравилась эта Димкина привычка прицеливаться к каждой вещи прищуренным глазом, и я иногда невольно начинал проверять прямизну карандаша, ложки или чего-нибудь другого, что попадало в руки. Так я сделал и теперь: прибил портрет Джека Лондона на стену прямо против двери и прищурился – правильно ли?

«Друг всех смелых и отважных» смотрел, полуобернувшись, куда-то влево, и по его сильному лицу с массивным подбородком и упрямыми глазами видно было, что он думает о Мэйлмуте Киде, Ситке Чарли и других отважных и смелых, вроде нас.

Мы вышли с Димкой из хижины и направились вверх по течению Зверюги, туда, куда показывал нам глазами Джек Лондон, а Федора Большое Ухо оставили сторожить лагерь от волков и злоумышленников.

Дядя Паша правильно рассказывал о Золотой Долине: здесь не было ни одного ровного места, все какие-то ямы и буераки, поросшие травой и молодыми березками. Похоже, здесь когда-то давно уже побывали люди, и не один золотоискатель, вроде нас, с замиранием сердца смотрел на дно своего лотка или сковородки.

– Давай попробуем, копнем! – предложил Димка.

Мы спустились в одну яму и, счистив дерн, набрали в лоток и сковородку несколько лопаток желтой глинистой земли. Потом побежали к реке и начали промывать землю – Димка в лотке, я – в сковородке. После промывки остались только мелкие камешки и какая-то глиняная штучка, похожая на кукиш.

Мы брали пробы и у самой воды, и повыше ям, но все напрасно.

Димка не выдержал:

– Так дело не пойдет, Молокоед. Надо искать золото как-то по-другому. А у нас с тобой получается мартышкин труд.

– Ты прав, Дубленая Кожа. Надо найти сначала способ, а потом уже искать золото.

Я стал вспоминать все, что написал по этому поводу Джек Лондон, и любимый писатель не подвел меня и теперь. У него очень хорошо описано, как один человек, по имени Билл, искал в Золотом Каньоне жилу. Он был, наверно, очень хитрый, этот Билл, и нашел жилу очень просто. Выбрал у реки ровный зеленый холм и принялся вдоль его подножия копать ямки. Из каждой ямки он брал пробу и считал, сколько каждая ямка дала ему золотинок. Получилась интересная вещь. Когда Билл брал пробы из ямок вниз по ручью, золотинок становилось все меньше и меньше, и они исчезли наконец совсем. Тогда Билл повернул вверх по ручью, и золотинок в каждой ямке стало попадаться все больше и больше, а потом опять меньше, пока Билл не дошел до такого места, где уже ничего не было, кроме глиняных кукишей, вроде нашего.

«Ага, Сударыня Жила! – сказал тогда Билл. – Теперь-то я до тебя доберусь!»

Он вернулся к яме, из которой добыл больше всего золотинок, встал против нее лицом к холму, провел по нему воображаемую линию и как бы опустил от вершины холма перпендикуляр к своим ямкам. «Где-то там наверху, у конца перпендикуляра, – подумал этот хитрец, – должна быть жила». И стал копать второй ряд ямок, потом третий и так далее.

Чтобы Димке был более понятен способ Билла, я нарисовал ему на песке рисунок.

Короче говоря, у Билла получился равнобедренный треугольник, и в его вершине он докопался до жилы, где золота было больше, чем кварца.

– Так это же очень просто!

Мы пошли вдоль ручья, нашли хорошенький холм и стали копать вдоль его подножия ямки. Плохо только то, что ни одной золотиночки в ямках не было.

Стали копать второй ряд, потом третий. Ряды ямок у нас тоже, как и у Билла, становились кверху короче, и я сказал:

– Получается треугольник. Ну, Сударыня Жила… Теперь-то мы до тебя доберемся!

Но Димка вдруг бросил работу; зажмурил левый глаз и стал проверять прямизну черенка у лопаты.

– Знаешь что, Молокоед! У нашего треугольника обе стороны будут равными и углы при основании будут равны. Но клянусь тебе перпендикуляром, что в вершине угла «С» никакой жилы не будет.

Я и сам уже думал, что раз признаков золота в ямках нет, то и жилы на холме нет, но не хотел сознаваться в этом Димке.

– Тогда знаешь что, Дубленая Кожа! Пойдем сначала чем-нибудь подкрепимся и двинемся вниз по реке.

– Правильное слово, Молокоед! Позавтракаем и снимемся с бивуака.

Когда мы вернулись в хижину, наш интендант сидел у костра, пек в золе лепешки и тут же ел. Рядом с ним лежал почти пустой мешочек из-под муки.

– Ты что же, Левка, неужели все съел? – побагровев, возмутился я.

– Как все? – спокойно ответил этот ничтожный снабженец. – Не все. Еще соль осталась!

Вот свинья, а? Обрек нас своим обжорством на голодную смерть да еще и шуточками занимается! Интересно, что бы с ним сделали на Клондайке, если б он там у кого-нибудь муку съел?

Димка снова хотел броситься на Левку, но я сказал, что если уж им так хочется драться, пусть идут на обрыв и дерутся по всем правилам.

– Пошли! – махнул рукой Димка. – Идем! Думаешь, испугался?

Я поставил обоих противников над обрывом и дал в руки палки одинаковой величины:

– Представьте себе, что у вас в руках шпаги. Вы можете ими делать друг другу колотые, рваные и рубленые раны; кому какие больше по душе. Дуэль заканчивается, если кто-нибудь упадет в воду и пойдет ко дну. Тогда я беру трос, делаю петлю и любого оставшегося в живых вздергиваю на первом же дереве.

Я сказал это для того, чтобы отбить у ребят охоту драться. Мэйлмут Кид уже проделал однажды такую штуку с Беттлзом и Лон Мак-Файном, которые хотели затеять дуэль на краю проруби. Беттлз и Лон увидели, что им нет никакого расчета драться, коли оба отправятся на тот свет, и разошлись.

Но Димка и Левка до того рассвирепели, что не испугались и моего троса.

Дубленая Кожа встал в боевую позицию и первым, как положено по правилам, нанес Федору Большое Ухо колотый удар в живот. Но Левка никогда не знал никаких правил: он не стал наносить Димке ни колотых, ни рваных, ни рубленых ран, а треснул его палкой с левой руки!.. Димка так и полетел в воду.

Мне, вместо того чтобы вешать Большое Ухо, пришлось бросать конец троса Дубленой Коже и вытаскивать его.

Мы едва выволокли Димку: он стал совсем длинный и очень тяжелый. Его пепельные волосы потемнели и залепили все лицо, а веснушки и глаза почернели: не то от холода, не то от того, что Димка совсем озверел от злости на Левку. Утопленник лежал на берегу, не шевелился, не говорил, а только плевался водой.

– Давай будем делать ему искусственное дыхание, – предложил Левка.

И не успел я ответить, как он перевернул Димку лицом к земле, положил животом себе на колено и что есть силы стал давить ниже спины.

Дубленая Кожа сразу ожил. Он вскочил на ноги, и, обдавая Левку искрами бешенства, бросился на него с кулаками.

– Ты, что, очумел? – отмахивался Левка. – Я же по инструкции действую… Вот… Здесь сказано, как делать искусственное дыхание.

Левка отбежал на несколько шагов от буйного утопленника и, вынув из кармана книжечку, помахал «Инструкцией общества спасения на водах с шестью картинками».

Димка сел на землю, и его стало рвать.

– Вот видишь, а еще дерешься, – назидательно говорил Левка. – Ведь помогло, а? Помогло?

Когда Димке полегчало, я стал его отчитывать:

– Что же ты сразу свалился?! Разве ты не помнишь, как дрались Печорин и Грушницкий? Как только Грушницкий выстрелил, Печорин сразу сделал вперед три шага, чтобы не свалиться в пропасть.

– Да, Грушницкий был правильный боец, а это же Федя! Разве он понимает что-нибудь в дуэлях?

И, верно, если бы Печорина трахнуть так палкой, он, пожалуй, сразу слетел бы в пропасть, и не было бы тогда никакого «Героя нашего времени», потому что Лермонтову не о ком было бы писать.

Я предложил противникам подать друг другу руки, и они, правда неохотно, помирились…

Зато потом мы чуть не умерли со смеху. Вот была дуэль! Такого удара, какой нанес Димке Федор Большое Ухо, пожалуй, не сумел бы сделать ни один из трех мушкетеров29Три мушкетера – это Портос, Атос и Арамис. Про них писал французский писатель Александр Дюма. Такие же друзья были, вроде нас, но похуже. Мы хоть золото искать приехали, а они только и знали, что на дуэлях дрались. А какая в этом польза? Я бы на месте Александра Дюма даже писать о бездельниках не стал. – В. М..

Смех – смехом, а есть было нечего, и нам, как и многим другим, вставшим на Тропу, стала грозить голодная смерть. Я перемерил чашкой остатки муки – всего четыре чашки! О лепешках теперь нечего и мечтать.

– А если подмешать в муку тертой сосновой коры? – предложил Димка. – Наши предки во время голода, говорят, из тертой коры даже пироги пекли.

– Ну вот еще! – проворчал Левка. – Лучше мы будем есть акриды и дикий мед. – И принялся рассказать, что жил когда-то один пророк, который очутился в пустыне совсем без еды. И, представьте, не умер от голода, а прожил там, как король, и даже поправился на три килограмма. Чудак, оказалось, питался только акридами, то есть саранчой, и диким медом.

– Если хотите знать, – заключил Левка, – саранча и дикий мед – самая святая пища.

– Ты эти бабушкины сказки брось! – рассердился Димка. – Святая пища! Я предлагаю разделить остаток муки на троих и готовить каждому отдельно.

– Это не дело, Дубленая Кожа! Мы не хищники с Клондайка, чтобы рвать друг другу глотки из-за лишнего куска. Делить ничего не будем: все у нас должно быть общее. Из этой муки будем пока варить похлебку, а там что-нибудь придумаем.

Я успокаивал ребят, а сам едва держался на ногах. С самого утра меня знобило, болела голова, но я крепился, сколько мог. Теперь мне стало совсем нехорошо, и я вынужден был лечь на нашу постель.

– Мне что-то нездоровится, Дубленая Кожа, – сказал я, кутаясь в одеяло и стуча зубами от озноба. – Дай мне аспирину из аптечки да подбрось дров в костер.

Димка разжег посредине хижины такой огонь, что казалось, все вокруг сейчас вспыхнет, а я не мог согреться. Меня трясло все сильнее, и я почти не в состоянии был говорить.

– Ты, наверное, простыл вчера на Выжиге, – сказал Димка, – и теперь у тебя грипп.

Но я-то знал, что это не грипп. У меня началась золотая лихорадка30Ничего мудреного нет. Во многих рассказах Джека Лондона даже привычные к северу золотоискатели заболевали этой ужасной болезнью. – В. М..

Я поманил глазами Димку и, когда он наклонился надо мной, высказал ему свою последнюю волю:

– Мое дело плохо, Дубленая Кожа, и, может быть, ты слышишь мои последние слова. Слушай же внимательно. Ты был мне хорошим другом, Дубленая Кожа… Помнишь, как я срезался по арифметике и тебе дали записку, чтобы ты отнес ее моей матери? Ты ее не отдал маме, а выбросил, чтобы скрыть все следы. И часто ты выручал меня, потому что всегда был настоящим другом. А теперь моя песенка спета, Дубленая Кожа.

Мне стало так жаль себя, что горло у меня перехватило и стало стыдно перед товарищами за свою слабость. Я вспомнил, как разговаривал в свой предсмертный час Мэйсон с Мэйлмутом Кидом, и продолжал:

– И напрасно ты говоришь мне о гриппе, Дубленая Кожа, меня не обманешь. У меня – золотая лихорадка. И вы около меня не задерживайтесь… Это ни к чему, а вам надо идти искать золото. Это ваш долг… Вы не имеете права жертвовать им ради меня. Помните, что танки для Красной Армии дороже Молокоеда.

Димка начал что-то говорить, но у меня в глазах пошли зеленые и красные круги, и я ничего не услышал.

Когда я очнулся, Димка с Левкой все еще сидели на нарах и смотрели на меня.

У Левки на глазах были слезы, и он всхлипывал, совсем как маленький.

– Ты что плачешь, Левка? – спросил я и сам удивился тому, что у меня появился голос. – Мне уже лучше, и скоро я встану вместе с вами на Тропу.

Ребята дали мне еще аспирину, потом согрели кофе. Левка сам сбегал с кружкой в речку и плеснул холодной воды в котелок, чтобы осела гуща.

– Я же вам приказал, чтобы вы оставили меня здесь и уходили…

– Нет, Молокоед, – возразил Димка, – это было бы не по-товарищески. Ведь мы советские люди, а не сыны волка из Калифорнии или с Аляски.

– Но я же вам приказал, и вы должны были выполнить приказ командира.

– Приказ, конечно, есть приказ. Но не забывай, Молокоед, советские бойцы не бросают командиров на поле боя.

Димкины слова мне понравились. Я бы тоже никогда не бросил Димку или Левку одного умирать в чьей-то хижине.

Весь день ребята так и просидели около меня. Левка, хотя и обжора, не позволил Димке даже прикоснуться к муке:

– Это – Молокоеду! Мы здоровые, а его надо поддержать.

И они легли спать голодные.

Утром мне стало лучше. Я попросил Левку достать книгу профессора Жвачкина «Полезные и вредные растения» и пойти в лес организовать что-нибудь для обеда.

Пока Большое Ухо бродил по лесу, мы развели костер и поставили на огонь мучную похлебку. Котелок уже кипел, а Левки все не было.

– Левка! – кричал Димка, и во всех концах долины протяжно стонало: «а-а», «а-а».

– Место, действительно, проклятое, – смеялся Димка. – Не то черти кругом засели, не то лешие.

Левка прибежал испуганный и, оглядываясь на лес, спросил шепотом:

– Вы слышали? Они как гайкались вон там, в лесу…

– Кто?

– Не знаю… Их много-много… И чего они гайкали: ловили, что ль, кого?

– Тебя, труса, ловили, – расхохотались мы, и, чтобы наш интендант не боялся ходить в лес на заготовки, Димка крикнул, приставив ладони рупором ко рту: – Э-ге-ге-гей!

– Е-е-ей, – откликнулись скалы на том берегу.

– Эй-эй-эй! – донеслось из леса.

А потом это «эй» послышалось уже где-то совсем далеко.

– Вот так штука! – удивился Левка. – А я чуть от страха не умер. Бежал так, что почти все корешки растерял.

Книга профессора Жвачкина мало помогла нашему интенданту. Сырые древесные корни и свежая сосновая хвоя – вот и все, что он принес.

– А хвою зачем? – спросил я.

– Чтобы цингой не заболеть. Зелень, она, знаешь, полезная. Об этом и Жвачкин пишет.

– Вот мы тебя и будем хвоей кормить, – мрачно рассмеялся Димка. – Тебе ее сварить или в сыром виде есть будешь?

Левка выложил свои коренья.

– Вот это березовые, – говорил он. – Березка совсем молоденькая была. Вот это черемуховые. А это даже и сам не знаю, от какого дерева – не то ольха, не то еще что, но не должно быть, чтобы вредное.

Я выбросил всю эту «еду» и сказал:

– Придется питаться мокасинами и ремешками. На Клондайке, когда у людей еды не было, они всегда варили мокасины и ремни.

Мы искрошили на мелкие кусочки Муркин ошейник, отрезали по порядочному куску от своих мокасин и высыпали все это в мучной отвар.

А пока варился мокасиновый суп, я взял у Левки книгу профессора Жвачкина и стал читать.

Профессор писал, что к числу полезных растений относятся картофель, капуста, лук, редька, хрен, салат, морковь, а также большинство злаков, как-то: пшеница, ячмень, рожь и другие. Но – тут же предупреждал он – и полезные растения могут стать в определенных условиях вредными. Так, например, картошка, если она сгнила, может стать вредной и, наоборот, если гнилую картошку перегнать на спирт, она будет полезной.

Я подумал: кто же издал это сочинение профессора Жвачкина? Посмотрел на обложку, а на ней написано: «Сельхозгиз». Вот здорово! Такой книги, действительно, недостает нашим колхозникам: только из нее они, наверно, узнают, что капуста, лук и пшеница – полезные растения.

– Посмотри, Молокоед, – сказал Левка, – может быть, уже сварилась собачья упряжь?

Ну разве можно так выражаться?

Я бросил на Левку уничтожающий взгляд и продолжал изучать труд профессора Жвачкина. Дальше профессор писал, что вредных растений, как таковых, вообще не существует (ешь что попало! – В. М.), что вредными люди называют по невежеству своему такие растения, которые на самом деле очень полезны: например, белена, крушина, волчья ягода.

«Ну, – подумал я, – товарищ Жвачкин определенно белены объелся», – и кинул его «труд» в костер.

Мокасины и Муркин ошейник варились так долго, что мы не выдержали и стали есть их, макая в соль. Но мокасиновый суп пришлось вылить – от него за версту несло собакой.

Конечно, мокасины были не еда, но не мы первые, не мы последние. Питались же ими старожилы Клондайка, а мы чем хуже? Джек Лондон еще в 1899 году писал, что когда человек уезжает в дальние края, он должен забыть все старые привычки и обзавестись новыми. Если раньше ты ел мясо, привыкай есть сыромятную кожу. И чем скорее это сделаешь, тем лучше, – иначе тебе будет плохо.

Мы с Димкой ко всему привыкли, а вот Левка?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В ЛАГЕРЕ НАЗРЕВАЕТ БУНТ. «ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ ДЛЯ ФРОНТА?» НЕПРИЯТНАЯ НАХОДКА. АКРИДЫ И ДИКИЙ МЕД. «ОН ПРЯЧЕТСЯ, ОТ НЕГО НЕ СПРЯЧЕШЬСЯ»

Нет, что бы ни говорил Джек Лондон про мокасины, а это – не еда. Может быть, из оленьей кожи похлебка и вкуснее бывает, но все равно, если варить мокасины без Мяса и сала, ерунда, наверно, получится. У нас, говорят, тоже был в царской армии солдат, который из топора щи варил. Но ведь к этому топору у него приварок был: картошка, крупа, мясо, лучок и другая петрушка. Если бы мне приварок, – я из наших мокасинов такой борщ сварил бы, какого тот солдат и не едал. Да приварка-то у нас нет – вот в чем беда!

Мы все больше хотели есть, и в лагере стал назревать бунт. Сначала поссорились Левка с Димкой. Димка упрекнул Левку за то, что он наел живот на чужих лепешках, а Левка обозвал Димку долговязым ангелочком. Я хотел ребят помирить, но Левка ни с того ни с сего набросился на меня:

– А ты не суйся, Васька! Тоже мне, вождь нашелся! Завел куда-то, а теперь что? «Золото! Танки покупать будем!» А где оно, твое золото?

– Искать надо! Ты думаешь, оно вот так сверху и лежит? Выбрал самородок покрупнее и пошел покупать танки?

Димка изобразил из себя вежливого продавца и начал перед Левкой кривляться:

– Вам прикажете КВ или Т-34? Или, может, возьмете американского «Шермана»? Что? Берете КВ? Пожалуйста! По знакомству могу уступить вам очень хороший КВ: поражает огнем, а еще лучше давит гусеницами. Вам его завернуть? Погрузить? Или погоните своим ходом, товарищ Федор Большое Ухо?

И ни с того ни с сего Димка дал Левке подножку.

– Димка, ты что? – бросился я к нему. Он с досадой махнул рукой и пошел в лес.

Мы остались около хижины вдвоем. От голода настроение было паршивое, делать ничего не хотелось, и я предложил:

– Давай, Большое Ухо, сыграем в кости.

– В чьи? В твои, что ль? – огрызнулся Левка. Вот и попробуй иметь дело с таким бестолковым товарищем!

Я стал объяснять Левке, что кости – это такая игра, которой занимаются на Аляске все золотоискатели, а он перебил меня и сказал:

– Знаешь что, Васька, ты все эти кости оставь. Мне кажется, нам надо опять стать на Тропу, только пятками наперед.

– Это как, пятками наперед?

– Просто, плюнуть на все и пойти домой.

Ну что я мог ответить Левке! Вы думаете, я не понимал, какого свалял дурака, когда затеял весь этот поход в Золотую Долину? Думаете, не знал, что Зверюга – это не Юкон и что наш край – совсем не Аляска?

Все это я понял сразу же, как только нашел вместо золота глиняный кукиш и поел эти дурацкие вареные мокасины. Играть в Джека Лондона хорошо у нас во дворе, но не на берегу Зверюги, где нет ни одной живой души и где можно околеть с голоду. Мне не хотелось только признаваться во всем этом Левке. И, кроме того, я все еще, дурак, надеялся, что нам удастся найти здесь золото и помочь Красной Армии.

Вот почему на предложение Левки я ответил так:

– Нет, Федор Большое Ухо, о доме забудь думать. Пусть нам холодно и голодно, а золото мы должны найти! Не забывай, что идет война, а что ты сделал для фронта?

– Это правда! – вздохнул Левка. – Пока ничего не сделал.

И опять мы сидели у костра, сушили носки и жевали пестики31Пестиками называются молодые побеги сосны. Они вырастают весной на концах веток и довольно вкусные. А вот профессор Жвачкин ничего об этом не знает. – В. М..

Писатель на моем месте занялся бы сейчас природой. Раз герои сидят и ничего не делают – природу описывай!

Но, спрашивается, что в этой дыре описывать? Реку? Она все еще желтая от глины, и в ней не отражаются ни солнечные лучи, ни зеленокудрые деревья, а что же описывать, если ничего не отражается? И в облаках ничего интересного: ни причудливых очертаний, ни перламутровых краев, отливающих опаловым и бирюзовым, – сплошная муть. Особенно большие горы вокруг нас тоже не возвышаются, и орлы над ними не парят. Так что не только Майн Рид, сам Константин Паустовский не нашел бы чего описывать!

Если бы не наша универсальная собака… Мурка оказалась настолько универсальной, что пригодилась мне даже для сюжета.

Пока мы с Левкой сидели у костра, собака носилась стрелой вдоль берега, обнюхивала и осматривала кусты и камни, а иногда, опустив морду к самой земле и фыркая носом, ловила какой-то, только ей понятный след и мчалась по нему, выделывая петли и восьмерки, в лес. После каждого такого поиска она торопливо возвращалась к нам и, высунув большой красный язык, смотрела на Левку, словно хотела спросить: «Что прикажешь сделать еще, господин мой, Федор Большое Ухо?»

– Скажешь, плохая собака? – молвил Левка, с гордостью взиравший на работу Мурки.

– Собака правильная, – повторил я любимое Димкино словцо.

– Ого, вот так правильная! – Левка вскочил на ноги.

К хижине мчалась сломя голову Мурка и несла что-то в зубах. Левка бросился к ней и отнял… шарф. Отбиваясь от собаки, которая радостно взвизгивала и прыгала, подал мне находку.

Шарф оказался знакомым. Я стал вспоминать, где мог его видеть, и чуть не вскрикнул: такой шарф был у Белотелова! Да, вот такой же пестрый, с яркой золотой полосой посредине… Этой тряпкой он защищал свое горло в машине, которую я останавливал в лесу на пути в Золотую Долину.

Значит, Белотелов ехал сюда? А где он сейчас и что ему надо возле хижины?

Когда я объяснил Левке все про шарф, интендант даже побледнел от злости:

– Сейчас я узнаю, что делает здесь этот иуда! – и начал совать шарф в нос Мурке: – Ищи! Ищи!

Но собака не понимала приказа. Она, видно, думала, что хозяин хочет играть с ней, и стала прыгать, рычать, лаять и вытворять все те номера, какие приняты у хороших дворняжек.

– Тьфу, бестолочь! – обозлился Левка. – Только все равно – не будь я Федор Большое Ухо! – сведу с ним счеты.

Что уж хотел сделать со своим врагом Левка, не знаю, но неприятная находка здесь, в Золотой Долине, меня встревожила. Почему этот тип все время путается у нас в ногах? Что ему нужно здесь, где нет ни одной живой души?

Мне вспомнилось, какими глазами смотрел на меня Белотелов, когда я расспрашивал дядю Пашу о том, как попасть в Золотую Долину. Только теперь я понял, чем он еще поразил меня тогда: в его взгляде таился страх. Недаром Белотелов усмехнулся, когда на вопрос дяди Паши, не в Золотую ли Долину я собираюсь идти, я что-то врал насчет спора… У Белотелова, видно, сразу отлегло от сердца, и он успокоился. Интересно, что подумал этот субъект, когда мы остановили машину в лесу?

И опять я отчетливо представил себе, как Белотелов кутается в шарф и поднимает воротник. Уж не хотел ли он, подобно страусу, спрятаться от меня?

Я настолько погрузился в размышления, что и не заметил, как поднялся от костра и зачем-то побрел вверх по долине, невольно всматриваясь во все, на что прежде не обращал внимания.

Метрах в ста от хижины я набрел на широкую полосу глины, нанесенной с горы водным потоком. Она еще не затвердела, и я подумал, что каждый, кто вздумает пройти по долине, неизбежно оставит на этой желтой полосе свои следы. Во мне тотчас проснулась душа разведчика-следопыта, и я направился вдоль глиняных наносов.

Около реки гладкая желтая поверхность была словно прострочена тонкими следами куликов, которые, видимо, играли здесь по ночам. Какой-то небольшой зверек – ласка или, может быть, горностай, – с разбегу угодив в грязь, испуганно метался по глине, петлял, но скоро перебежал на ту сторону, оставив после себя тонкую двойную бороздку.

Мышь тоже, видно, хотела перебраться через неожиданную преграду и поплатилась за свою неосторожность жизнью: следы, вначале отчетливые и неглубокие, потом превратились в толстую бороздку – мышь угодила в жидкую глину и завязла. Там, где бороздка прерывалась, видны были глубокие ямки. Серое, с темными краями перо, лежавшее тут же, свидетельствовало о том, что увязшая мышь стала добычей вороны.

Вот еще какая-то крупная птица оставила на вязкой поверхности отпечаток лапок и широкий росчерк больших крыльев…

А вот это уже интереснее! Ну, конечно, здесь бежала Мурка и волочила за собой шарф. След шел с той стороны наносов. Заинтригованный, я пошел по нему дальше к лесу и, несмотря на то, что был уже ко всему подготовлен, замер от непонятного страха, увидев на глине отпечатки… галош. Мне вспомнилась картинка из книги Даниэля Дефо, где Робинзон Крузо со вставшими от ужаса волосами смотрит на углубление от босой ноги в песке необитаемого острова.

Каким ужасным зрелищем может быть иногда след человека!

Я наклонился и стал рассматривать этот след.

Дерсу Узала и Соколиный Глаз уж, наверно, глядя на такой отпечаток, узнали бы все, вплоть до имени ступавшего здесь сегодня или вчера. Я же только мог сказать, что галоши были новые и принадлежали крупному мужчине.

Около самого леса, под нависшими ветвями деревьев, следы вели уже в обратную сторону, к выходу из Золотой Долины.

Я стал высматривать, нет ли где еще таких глинистых наносов, и увидел несколько желтых пятен вдоль лесной опушки. Как я и ожидал, на некоторых из них отпечаток галош сохранился.

Обратно человек все время шел под деревьями, иногда ветви нависали очень низко, и ему приходилось нагибаться, чтобы пройти под ними. А ведь достаточно было отступить влево, чтобы идти не пригибаясь. Значит, человек прятался в тени деревьев.

Но почему же он не прятался, когда спускался в долину?

Снова и снова я изучал следы, сравнивая их, и, наконец, все понял. Недаром все-таки читал я романы про всяких следопытов!

Следы сюда появились раньше, а обратно – позже. Белотелов мог попасть в Золотую Долину только немногим раньше нас, то есть уже в темноте, когда его никто не мог видеть, и поэтому шел не прячась. Обратно он чуть не полз под деревьями, значит, возвращался вчера утром или днем и все время боялся, что его увидят. Ясно?

А отец еще ругал меня за любовь к приключенческим романам и говорил, что я читаю всякую дрянь! Вот тебе и дрянь!

Но что же за темные дела здесь у Белотелова, которые заставляют его прятаться и ползать на брюхе?

Мне хотелось поделиться поскорее своим открытием с ребятами, но их у хижины не было. Только спустя некоторое время я нашел в лесу Левку. Нашел за странным занятием: Левка выслеживал пчел.

Оказывается, в этот день в лесу появились пчелы. Они жадно набрасывались на каждый подснежник, и Большое Ухо собирался узнать, куда они уносят взяток, чтобы найти их гнездо и конфисковать мед.

Левка все-таки твердо решил по примеру того пророка перейти на питание диким медом и акридами.

Он бродил за пчелой от цветка к цветку и ждал, когда она наберет на лапки цветочную пыльцу. Как только пчела взлетала, чтобы нести очередную ношу к себе домой, Левка бросался бежать за ней. Но из этого ничего не получалось: пчела моментально исчезала.

– Они летают, как пули, – жаловался Левка, – ни за что не догонишь.

Я проследил за полетом пчелы и улыбнулся:

– Это же очень просто, Большое Ухо. Не надо за ними бегать, а надо только смотреть, куда они летят.

Почти все пчелы улетали со своим грузом в одном направлении. Мы пошли в ту сторону и набрели на дерево, над которым пчелы вились и гудели.

Левка обрадовался, сел на землю и стал разуваться.

– Сейчас я вас накормлю медком, – приговаривал он. – Ты пробовал когда-нибудь свежий мед? Объедение!

Я пытался отговорить Левку, убеждая, что у пчел с весны не может быть никакого меда, но Большое Ухо уверял, что они еще с осени делают большие запасы, и этого меда у них сейчас пуда два, не меньше.

Отыскав в лесу гнилушку, любитель дикого меда разжег ее:

– Это у меня будет дымокур.

Я остался внизу, а Левка полез с головешкой на дерево.

– Васька! – закричал он вдруг. – Здесь кто-то колоду привязал…

А потом Большое Ухо начал шипеть, как рассерженный уж. С дерева упал дымокур, а за ним, ломая ветки, свалился и наш «пророк». Быстрее пули он исчез в чаще.

Пчелы накинулись на меня, и я тоже, забыв о командирском авторитете, бросился в кусты, оставляя на сучьях клочья одежды.

Пчелы до того разозлились, что потом Большое Ухо добирался ползком до злополучного дерева, где лежали ботинки.

– Хорошо бы попробовать медку, правда, Вася? – шептали все-таки Левкины распухшие губы.

Меня же занимало другое. Кто мог привязать к дереву колоду? Не пчелы же ее туда тащили? Может, там оставили ее наши далекие предки, о которых в истории сказано, что они занимались охотой, рыбной ловлей и пчеловодством?

– А колода была старая или нет? – спросил я Левку.

– Не старая, и не новая! Но привязана недавно: мочальная веревка еще совсем желтая.

Выходит, Золотая Долина не так необитаема, как мы думали. Но не Белотелое же лазает здесь по деревьям и привязывает колоды!

Хотелось посоветоваться на этот счет с Димкой, но он куда-то пропал и все не возвращался. Я уж начал всерьез беспокоиться. А Левка только усмехался…

Наконец Большое Ухо объявил, что Дубленая Кожа, наверно, пошел за… женщиной.

– Он еще утром говорил мне об этом! «Нам нужна скво, Большое Ухо, – сказал Димка, – и не будь я Дубленая Кожа, если не приведу ее сегодня же к нашему очагу».

«Не может быть, – подумал я, – чтобы Димка заигрался до того, что всерьез вообразил себя американцем на Аляске».

Но все оказалось действительно так. Часа через три Димка вернулся в хижину и, загнав с силой топор в березовую чурку, мрачно объявил:

– Если кому нужны жены – добывайте сами. Больше Дубленая Кожа на эти дела не пойдет.

После моих настоятельных расспросов Димка неохотно рассказал, как было дело.

Километрах в пяти или семи от нашего лагеря он встретил девчонку. Это была маленькая рыжая скво, которая занималась не совсем приличным для индейской женщины делом: собирала подснежники. Дубленая Кожа предложил ей пойти с ним. Она спросила: «Куда и зачем?» Он сказал, что нам нужна женщина. Она опять спросила: «Зачем?» – «Чтобы разжигать костер, варить пищу, кормить собак и грести, если нам вздумается плыть на лодке», – пояснил Димка. На это девчонка заявила, что она пока еще не дура, чтобы наниматься в батрачки. Димка разъяснил, что не в батрачки, а в жены. Она опять свое: «Таких жен нынче нет, чтобы их вместо батрачек держали». И пошла и пошла отчитывать Димку и обозвала его напоследок глупым дураком. Димка этого не стерпел и пригрозил, что все равно купит ее у вождя племени за палочку малинового чаю и стакан самосада.

– А если в вашем племени есть какой-нибудь храбрый воин, который посмеет за вас вступиться, то передайте ему, чтобы он простился с родными и знакомыми, так как часы его сочтены. Один бледнолицый, по прозванию Дубленая Кожа, раскроит ему сегодня у костра череп вот этой секирой, – и Димка хлопнул ладонью по своему топору.

– Это уж не у тебя ли дубленая кожа? – рассмеялась ему прямо в лицо рыжая скво. – Подумаешь, какой храбрый! А я и не знала…

В общем, Димка вел себя так, как подобает по законам Аляски.

– Надо было все-таки ее похитить, Дубленая Кожа!

Я подумал, что Димка сейчас расхохочется и скажет, что все это он придумал. Но он не смеялся, а совершенно серьезно спросил меня:

– А как их похищают?

– Очень просто. Хватаешь женщину в охапку левой рукой, закрываешь ей рот поцелуями, а правой рукой отстреливаешься от преследователей32Точно знаю, что те, о ком писали Фенимор Купер и Майн Рид, всегда только так и похищали. – В. М..

– Ты забываешь, Молокоед, что у меня не было ружья, – серьезно возразил Димка. – А потом она такая толстая – толще нашего интенданта, все равно бы не дотащить.

– А ты бы выбрал потоньше, – заметил Левка.

– Чего сам не идешь? – вспыхнул Дубленая Кожа. – Шел бы да и выбирал. Ты же интендант, а не я. Лежит у костра, пузо наедает…

И опять запахло дуэлью.

Я успокоил ребят и послал Левку поискать в лесу каких-нибудь корешков, должны ведь все-таки быть съедобные.

Через полчаса он появился в хижине с маленькой… скво. Она, оказывается, видела Димку и не ушла в свой вигвам, а стала выслеживать в лесу храброго воина по имени Дубленая Кожа.

– Заходи! – пригласил ее Левка. – Ты не бойся – это Васька с Димкой.

Я освободил свое место у огня, и она села на камень, как будто сидеть у костра для нее – самое привычное дело.

У девочки были маленькие зубы, синие глаза, вроде васильков, и вся голова была рыженькая и пушистая.

– Вы очень похожи на белку, – откровенно признался я.

– Не знаю, что это всем вздумалось называть меня на «вы». Этот, – кивнула она на Димку, – выкал, теперь ты…

Вот правильно отбрила!

И что это меня дернуло величать ее? Кому-кому, а нам с Димкой в точности известно, что в Доусоне и других местах, где бывал Джек Лондон, женщине говорят «ты».

– А что вы здесь делаете? – спросила Белка.

– Мы ищем золото, – ответил важно Левка, хотя за разглашение тайны ему стоило отрезать язык.

– Золото? – удивилась и обрадовалась Белочка. – И только втроем, без взрослых? Возьмите меня к себе, а? Только я хожу в школу и буду прибегать к вам после уроков, ладно?

– Хорошо, Рыжая Белка, мы примем тебя, но при одном условии…

И когда она весело и удивленно раскрыла свои васильки, я добавил:

– Ты дашь нам клятву, что ни отцу, ни матери – никому! – не скажешь про нас и про то, чем мы здесь занимаемся.

– Ой, что ты, что ты! Да разве скажу? Разве можно говорить! Если узнают мама или папа, что я бегаю сюда, мне такое будет, что не обрадуешься.

– Это почему же? – спросил Димка.

Васильки стали большие-большие. Девочка приставила палец к губам:

– Все говорят, будто здесь нехорошее место. Тут живет маленький старичок, который от всех прячется, а от него никак не спрячешься.

– Может, леший? – ехидно спросил Димка.

– Не веришь, да? – живо повернулась Белка.

Она дала «честное пионерское», что ее мать сама видела страшного старичка. Ее отец когда-то тоже ходил в Золотую Долину с ружьем, чтобы поймать старичка, но где же его поймаешь, если он прячется, а сам всех видит.

– Сюда бы истребительный батальон, – сказал Левка. – От него бы он не спрятался.

Белка согласилась, что это было бы хорошо, но истребительного батальона здесь нет, и вообще Золотая Долина – такая глушь, где, наверно, и живут только разные старички.

Мне почему-то стало страшно: я сразу вспомнил колоду с пчелами на сосне. Но, конечно, и виду не подал, что струсил.

– С нами ты не бойся, Рыжая Белка, – успокоил я девочку. – Мы не первый раз на Тропе и видали всяких старичков.

Она засмеялась и даже хлопнула в ладоши:

– Ой, какие вы смешные! Настоящие психи – мне даже нравится. Только один и есть тут нормальный…

Гостья кивнула на Левку.

Мне это показалось очень обидным, Димка тоже надулся.

– А почему ты зовешь меня Рыжей Белкой? – наклонив набок пушистую голову, девочка вопросительно смотрела на меня своими васильками. – Я – Нюрка.

– У нас такой обычай, – вмешался Левка, который уже начал воображать. – Всем нам присвоены особые имена: Васька – Молокоед, Димка – Дубленая Кожа, я – Федор Большое Ухо. Ну, а ты будешь Рыжая Белка. Белки у нас еще не было.

Девочка посидела немного у нашего костра и попрощалась, дав слово приходить.

– Вот тебе и скво! – ехидно сказал Левка.

Но я почему-то подумал, что он загрустил после ухода Белки. Да и мне самому было жаль, что девочка так мало побыла в хижине и не осталась, чтобы разделить с нами суровую жизнь золотоискателей.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ПЛОХО, КОГДА НЕ ЗНАЕШЬ БОТАНИКИ… ДУБЛЕНАЯ КОЖА ДЕЙСТВУЕТ. ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ О РАБОЧЕМ КЛАССЕ. НЕВИДИМЫЙ ПОЯВИЛСЯ. РАСКАЯНИЕ

Забота о еде отнимала теперь у нас все время. Мы уже не мыли золото, а только слонялись по лесу, чтобы изловить дичь, искали грибы и старые ягоды, но, кроме подснежников, в лесу ничего еще не было.

– Ты не помнишь, Дубленая Кожа, – спросил я, – подснежники относятся к съедобным или несъедобным растениям?

Но Димка знал ботанику не лучше меня. Этот предмет почему-то нам не нравился. Учительница ботаники на первом же уроке принялась рассказывать про какой-то вороний глаз, бородавчатый бересклет и еще про копытень, которых мы никогда не видывали.

Одна девочка подняла руку:

– Елена Николаевна, а этого копытеня есть можно?

– Смотри, не вздумай! – сказал на весь класс Димка. – Сразу в овечку превратишься.

Он намекнул на Иванушку из сказки, который напился из бараньего копытца и стал барашком. Все этот намек поняли и засмеялись. Одна учительница, видно, ничего не поняла. Она рассердилась и удалила Димку из класса, а заодно и меня, потому что я очень громко хохотал.

– Раз такое дело, – решил Димка, – не будем учить ботанику.

Так мы и сделали, дураки. А теперь как бы нам пригодилось знание ботаники! Очень бы пригодилось. Понадеялись вот на профессора Жвачкина, а он подвел.

Чем бы кончилась наша экспедиция, не знаю… Выручил Димка Кожедубов. Недаром я назначил его своим заместителем.

Димка предложил организовать рыбную ловлю в большом масштабе, чтобы насолить и навялить рыбы на весь сезон.

Большое Ухо опять отправился с Муркой в лес, а мы стали срезать на берегу в зарослях прямые ивовые прутья. Дубленая Кожа срубил несколько толстых черемуховых веток, согнул их кольцами и начал оплетать эти кольца прутьями ивы. У него получился конусообразный рыболовный снаряд – морда33Ужасно неприличное слово! Но не назовешь же эту морду «лицом», как бы ни хотелось этого Павлу Матвеевичу. – В. М.. Весь секрет тут состоял в том, что рыба в этот снаряд войти может, а выйти – нет.

Я помог Димке сплести еще две морды, и мы поставили их на колья в реку.

– А теперь попробуем изготовить еще кое-что!

Димка достал из багажа рыбацкие принадлежности, смастерил несколько поводков с крючками и привязал их к обыкновенной сухой палке метра в полтора длиной. К одному концу палки прикрепил длинный и прочный шнур, а бечевку покороче привязал к другому концу. Получилась забавная снасть, какой я еще не встречал.

Но самое интересное началось, когда Дубленая Кожа опустил свою палку в воду: она поплыла против течения! Поплыла и стала забирать все дальше и дальше к середине реки.

Я ждал, когда шнур дрогнет, чтобы не пропустить момент подсечки.

– Ты смотри не на шнур, а на палку, – объяснил мне Димка.

И я стал смотреть на палку.

Вдруг она подпрыгнула одним концом и заплясала.

– Одна есть!

– Тащи! – закричал я. – Чего же не тащишь?

Но Димка не захотел вытаскивать снасть из-за одной рыбы. Он подождал, когда клюнет еще, и только потом стал выбирать шнур.

На крючках оказались четыре рыбы: один голавль и три хариуса.

– Уже почти уха, – обрадовался я.

– Подожди, то ли еще будет! – пообещал Димка.

И верно, за короткое время он натаскал с полведра хорошей рыбы.

Я живо разжег костер, поставил котелок, и мы стали чистить рыбу для ухи. И вдруг к нам подбежал радостный Левка, таща в руках здоровенную живую птицу.

– Кого ты поймал, Левка?

– Не я поймал – моя универсальная собака отличилась!

Это был глухарь. Оказывается, Мурка подкралась к нему, схватила за шею и притащила хозяину.

– Сейчас я эту глухую тетерю освежую, а из шкуры сделаю чучело.

– Зачем нам чучело, если у нас есть Федор Большое Ухо? – рассмеялся Димка. – Вот ты – настоящее чучело. Разве глухаря обдирают? Его надо ощипать, а потом опалить…

– Что ты мне говоришь! – шумел Левка. – Я сам читал наставление насчет свежевания туш. Там сказано черным по белому: все надо обдирать, ни в коем случае не палить.

Димка все-таки сделал по-своему. Сначала он обварил глухаря кипятком, потом вырвал пух и, взяв птицу за шею и ноги, стал поворачивать над костром, чтобы опалить мелкий пушок.

– А потрошить буду я, – не отставал Левка.

– Попробуй!

Левка взял глухаря, отрубил ему голову и стал совать палец в горло.

– Сейчас вытащу сычуг, – рассуждал Большое Ухо, как будто собираясь показывать фокус…

– Эх ты, сычуг! – выхватил птицу Дубленая Кожа. – Сычуг бывает только у жвачных животных…

Он ловко выпотрошил глухаря, внутренности отдал собаке. Чистую, вымытую в реке тушку немного посолил и повесил на веревочке к потолку хижины.

Вот что значит уметь все делать! Мы с Левкой привыкли есть, что поднесет нам мама на тарелке, а Димка, оказывается, всегда помогал матери на кухне и научился готовить не хуже любого повара.

Хороший все-таки Димка, и не Федору Большому Уху бы надо быть интендантом! Димка и уху-то приготовил такую, какой я в жизни не едал. Сначала отварил в воде мелкую рыбу, потом все это процедил, и получился жирный бульон. В кипящий бульон бросил рыбу покрупнее: образовалась двойная уха, очень вкусная и питательная. Так что мы даже без хлеба очень хорошо наелись.

После обеда пошли посмотреть, не попалось ли что в морды. Одна была пустая, зато в двух других билось столько рыбы, что я боялся, как бы наши снаряды не разлетелись вдребезги.

Мы с Димкой возились с богатым уловом, а Левка тоже не зевал. Он взял у нас маленького голавлика, насадил его на жерлицу и забросил в речку. Скоро на приманку клюнула рыба, да такая большая, что Левка испугался, как бы не утащила его в воду.

– Помогите! – крикнул Большое Ухо.

Мы кинулись на помощь и выволокли на берег здоровенную щуку. Левка, как коршун, бросился к ней.

Теперь надо было весь улов завялить или засолить. Изобретательный Димка быстро нашел выход. Он сделал щель в крыше хижины и развесил несколько связок выпотрошенной и подсоленной рыбы. Потом разложил посреди избушки костер из сырых дров, захлопнул наглухо дверь:

– Завтра будем есть собственные изделия холодного копчения.

Остальную, более мелкую рыбу Димка тоже подсолил и развесил на лесках снаружи хижины.

– Это будет вяленая рыба. Чем плохо?

– Где ты научился?

– Чему?

– Ну вот рыбу вялить, и глухаря потрошить, и разные снаряды делать?

Оказалось, Димкин отец – рабочий, столяр и умеет делать все…

Сын рабочего тоже не ударил в грязь лицом.

Недаром у нас так много говорят про рабочий класс! Рабочий класс все умеет, всего добьется. И даже на необитаемом острове не растеряется.

Как-то у меня еще до войны был такой разговор с папой.

– Ты кто? – спросил я его.

– Служащий.

– А почему не рабочий?

– Меня сами рабочие выдвинули. Пришлось служить…

– А кому ты служишь?

– Рабочему классу.

– Ну, если так, то еще ничего. Смотри только, служи как следует!

Служил папа хорошо, его даже орденом наградили, а все не то: служащий, а не рабочий!

Теперь я понял, почему Димка каждую вещь на глазок проверяет: старается подражать во всем отцу-столяру34Вы спросите: при чем тут рабочий класс? Уж если рассказываешь о том, как рыбу вялили и коптили, так и рассказывай, не морочь голову Но ведь и Гоголь так делал. В «Мертвых душах» он писал, как Чичиков разъезжает по разным помещикам, а потом вдруг начал расписывать тройку и про Чичикова забыл. Я спросил Павла Матвеевича, почему Гоголь так пишет? А он объяснил, что Гоголь сделал лирическое отступление. У меня насчет рабочего класса, может, тоже лирическое отступление получилось. – В. М..

И все-таки Левка не доверил Димке щуку.

– Я из нее балык сделаю, – сказал Большое Ухо. – Такой балычок, что пальчики оближете.

Он сам выпотрошил свою добычу, вымыл и поволок на опушку, решив сделать коптильный завод. Найдя небольшой обрыв и выкопав в нем нишу глубиной в метр или полтора, как советовал Ф. Куницын – автор книги о ловле и хранении рыбы, Большое Ухо проделал вверху отверстие. Получилась печка с трубой. Левка для пробы развел огонь, присыпал его сырыми сосновыми ветками, а вход в печку забил хвоей и землей. Из трубы сразу повалил густой дым, и Левка крикнул:

– Пошла работа! Приходите через час щучий балык есть.

Мы с Димкой ушли снова вытряхивать рыбу из морд, а Левка остался на коптильном заводе с Муркой, которая не отходила от него теперь ни на шаг.

Рыбы в морды набилось невероятное множество, и Димка высказал предположение, что начался ход. Пожалуй, он был прав, потому что я тоже читал, будто рыба ранней весной становится совсем дурной и начинает метать икру.

– Жаль, здесь не водится кета, – сказал Дубленая Кожа. – Можно бы насолить вагон красной икры. Потому что икра для нас, золотоискателей, – продукт!

Неожиданно прибежал Левка, и мы уже по его встревоженному лицу поняли: что-то произошло.

– Ребята! – зашептал он, хотя вокруг нас никого не было. – Тут кто-то ходит…

Оказывается, Левка сидел около своего коптильного завода и думал, нельзя ли вместо щуки поймать такого же большого осетра. Вдруг Мурка заворчала и уставилась на березовые кусты. Левка тоже стал смотреть на них, но ничего не увидел. Мурка опять начала ворчать, и тогда Левка заметил, как из березняка поднялась чья-то голова и опять исчезла. Он взял кусты под наблюдение и окончательно убедился, что в них скрывается человек.

– Мне что-то жутко стало, – сказал Левка. – Наверно, это тот старичок, который сам прячется, а от него никуда не спрячешься. Вот, думаю, как пальнет сейчас из кустов… Я и убежал за вами, посоветоваться. Ловить его или…

– …или сделать вид, что пошел за дровами, – ухмыльнулся Димка.

Левка уже давно не выпучивал глаз, а тут опять начал выпучивать.

– Ладно, – говорю, – Левка, подожди шуметь. Посмотрим, что за тип прячется там у тебя в кустах.

– Только знаешь что, Молокоед, – предложил Левка, – зайдем не с этой стороны, а из лесу. Тогда он не увидит нас, а мы его будем видеть.

Мы сделали большой круг и вышли к коптильному заводу из чащи леса, И что, вы думаете, мы обнаружили? Около Левкиной печки копошился маленький сгорбленный человек и все время озирался вокруг. Он почему-то копался в кучке земли, которую выбросил из ниши Левка, рассматривал ее, подносил горстями к глазам, потом бросал и опять начинал копаться. Под Димкиной ногой хрустнул сучок, маленький человечек так и вздрогнул весь: выпрямился и впился глазами в нашу сторону. Мы заметили, что все лицо его было покрыто седым грязным волосом, а на шею свисают длинные лохмы вроде гривы.

– Поп! – прошептал Димка.

«Нет, не поп, – подумал я. – Попы не надевают коротких пиджаков со светлыми пуговицами и не носят штанов».

А странный человек, словно почуяв, что за ним наблюдают, вдруг вскинул на плечо небольшой мешок и побежал, спотыкаясь, к тем кустам, из которых следил за Левкой.

– Ты оставайся здесь, Большое Ухо, – скомандовал я, – а мы с Дубленой Кожей пойдем за ним.

Где бежит эта обезьяна, мы хорошо видели по движению верхушек молодых березок. Маленький человек выскочил совсем недалеко от нас из березняка и, оглянувшись по сторонам, пошел вдоль леса вверх по течению реки. Мы шли по пригорку и старались не выпускать его из виду. И вдруг старичка не стало. Там, где он скрылся, не было ни кустов, ни оврагов, ни ямы, а он исчез.

– Вот так штука! – воскликнул Димка. – В Золотой Долине, оказывается, есть лешие.

С нашего пригорка мы обнаружить больше ничего не могли, а выйти на открытое место боялись, так как не хотели выдавать свое присутствие человеку, который сам прячется, а всех видит. Я начертил план и отметил, где исчез человек.

Мы обломали для заметки несколько веток на приземистой елке, из-под которой наблюдали за старичком, и решили прийти на следующий день, вооружившись на всякий случай топором.

По пути к хижине повернули к высохшему потоку. Мне хотелось посмотреть следы. Уж не старичок ли оставил отпечатки на глине?

Но нет, его следы были значительно меньше, и ходил он не в галошах, а в сапогах с подковами. Одно только совпадало: старик шел к коптильному заводу тоже под деревьями, почти след в след с Белотеловым.

Левка нас у